К сожалению, Гарднер знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я лгу, потому что громко рассмеялся. Он опустил руку на мое плечо и слегка встряхнул меня.

— Ты крепкий орешек. Все будет хорошо.

В этот момент из-за угла коридора выглянула одна из сотрудниц по связям с общественностью, нахмурилась и тут же исчезла.

Я не могу этого сделать.

Я могу это сделать.

Прокашлявшись, я сказала себе, что могу это сделать. Действительно могу.

Мои ноги только сильнее затряслись, когда кто-то подошел к микрофону в другой комнате:

— Нам нужно пару минут, пожалуйста.

Боже.

— Кажется, меня только что немного вырвало, — пробормотала я скорее себе, чем Гарднеру.

— Все будет хорошо, — заверил он меня с сочувственной улыбкой.

Я прокашлялась и кивнула ему, умоляя себя успокоиться. Как и всегда, когда была очень взволнована перед грядущей игрой, я сделала пару быстрых вдохов и выдохов, потом, наконец, глубоко вдохнула и задержала дыхание.

Да уж, это не помогло.

Мой желудок скрутило, и я сглотнула подступившую к горлу тошноту.

— Кстати, где он? — спросила я.

Гарднер огляделся вокруг, будто вопрос удивил его.

— Знаешь, я понятия не имею. Может, его разместили в другой комнате?

Ответ мы узнали секундой позже, когда та же сотрудница вернулась разочарованная и произнесла:

— У нас проблема.

— Сал, нет.

— Да.

— Сал, я не подтруниваю. Ни капли. Пожалуйста. Пожалуйста. Скажи мне, что ты шутишь.

Я откинула голову на спинку кровати и закрыла глаза, выдавив из себя мрачную улыбку поверженного. Я все испортила. Этот день был реальным, и от него никуда не деться. Поэтому я сказала Дженни правду:

— О, это случилось.

Она застонала.

Дженни была настоящим другом. Одним из тех, что воспринимают твою душевную боль как свою. Она простонала так, что я могла услышать ее за тысячу километров. Мое унижение было и ее унижением. Я подружилась с Дженни Милтон пять лет назад, пребывая в лагере национальной сборной США — «лучших» игроков страны.

— Нет, — простонала она, задыхаясь. — Нет.

О да.

Я вздохнула и вновь пережила те двадцать минут, которые сегодня провела перед камерами. Хотелось умереть. Конечно, сказать, что это было самое худшее, что когда-либо случалось со мной, было бы преувеличением. Но. Определенно это был один из тех моментов в жизни, к которому хотелось вернуться и все исправить. Или хотя бы повторить путь героев «Вечного сияния чистого разума» и притвориться, что ничего этого никогда не было.

— Я собираюсь покрасить волосы, сменить имя и уехать жить в Бразилию, — спокойно сказала я ей.

И что она сделала в ответ? Рассмеялась. Она засмеялась, а потом фыркнула и рассмеялась снова.

Она не пыталась убедить меня, что все в порядке, а значит, я не слишком остро реагировала на события, произошедшие несколько часов назад.

— Как думаешь, каковы мои шансы, что никто никогда не увидит всего этого?

Дженни сделала вид, будто бы действительно задумалась над этим вопросом.

— Я думаю, что тебе так не повезет. Прости.

Я опустила голову, и из груди вырвался полный страдания то ли всхлип, то ли смешок.

— По шкале от одного до десяти, насколько все плохо?

После длинной паузы, ответ был резким и жестким. Раздался высокий смех, которым Дженни буквально захлебывалась. Она смеялась так всегда, когда я делала что-то невероятно неловкое. Например, махала в ответ незнакомцу, который, как я думала, махал мне, а выяснялось, что кому-то позади меня. Или когда я поскользнулась на свежевымытом полу и отбила себе задницу. Мне не следовало ожидать другой реакции.

— Сал, ты действительно...

— Да.

— На глазах у всех?

Я хмыкнула. Я едва могла думать об этом, не испытывая тошноты и не желая уползти в какую-нибудь пещеру и навсегда впасть в спячку. Это все закончилось, а жизнь ведь будет продолжаться. Через десять лет об этом уже никто даже и не вспомнит, но...

Я буду. Я буду помнить.

И Дженни, Дженни будет помнить, особенно если когда-нибудь найдет запись. А она найдет, я не сомневалась. И, вероятно, уже просматривала сайты со всеми подборками по тегу #ПровалНедели, пытаясь найти видео с Сал Касильяс.