Двенадцатого февраля бригантина и несколько каноэ вошли в неизвестную нам реку. Из-за того что воды одной реки боролись при впадении с водами другой и отовсюду неслось множество всяких деревьев, к берегу, где обосновался «важный властитель» по имени Иримара, пристать не удалось. Начался голод. Только через двести лиг мы увидели несколько деревень. К счастью, нас встретили радушно и безбоязненно, и даже снабдили впрок съестными припасами.

К концу месяца посреди реки мы встретили два каноэ, доверху нагруженных огромными — с метр величиной — черепахами и прочей снедью. Местный касик по имени Апария зазывал нас к себе в гости. Мы насытились и запаслись едою впрок, а я, по обыкновению, стал наставлять индейца на стезю истинную. Для пущей убедительности мы выдали себя за «детей солнца», ибо аборигены поклонялись солнцу, которое называют «чисэ». Здесь я впервые прослышал о неких, живших ниже по реке, женщинах-воительницах, которых местные жители называли «коньяпуяра».

Пятьдесят восемь дней мы провели в селении Апарии. Тридцать пять из них ушло на сооружение второй, больших размеров бригантины, которую нарекли «Викторией». У нас не было ни материалов, ни инструментов, ни знатоков кораблестроительного дела, однако мои конкистадоры трудились не покладая рук. Они работали не за страх, а за совесть, понимая, что их спасение было заключено в этом судне. Заодно мы отремонтировали и меньшую бригантину «Сан-Педро», которая к тому времени уже порядком обветшала и подгнила. Между тем индейцы по какой-то причине изменили свое отношение к нам. Они перестали приносить пищу, так что, предчувствуя недоброе, в спешке мы отбыли из селения в конце апреля.

Начиная с этого места, мы плыли уже на двух судах. Река была необычайно широка и многоводна, и мы думали, что неподалеку находится океан. Да и что вообще могли мы знать о неведомых, необъятных и девственных пространствах? Нас несло невесть куда, как людей обреченных, и было нам неведомо ни то, где мы находимся, ни то, куда идем, ни то, что с нами сбудется-станется.

Худо пришлось в середине мая вблизи устья Путумайо, когда мы проходили мимо провинций некоего индейского касика Мачапаро. Битва здесь была не на жизнь, а на смерть, нас преследовали на воде и на суше. Лишь в первый день стычки раненых было восемнадцать, и один человек умер от ран. Не мудрено, что все эти восемьдесят лиг промелькнули как одна единая.

Спустя несколько дней справа открылась могучая река. При впадении она образовывала три острова, поэтому и была названа рекою Троицы. Повсюду были селения, и индейцы на каноэ шли за нами следом. Не раз они пускались в переговоры, но мы не могли понять друг друга, и потому не знали, что они нам говорят.

На высадку отваживались лишь у одиноких небольших селений. Но и там хозяева встречали незваных гостей с оружием в руках. То же произошло в конце мая в селении Глиняной посуды. А через пять дней нас обратили в бегство в другом селении, которое мы, по этой причине, назвали Вредным.

Между тем река становилась все шире. В то время, как мы видели один из берегов, второго не различали, а путешествие все более напоминало собой крестный путь. Мы вступили в другую, еще более воинственную провинцию, и была она очень населена и вела с нами неустанную войну.

Третьего июня сорок второго года мы увидели большую реку, воды которой были «черные, как чернила». Мы назвали ее Черной рекой, и я, уже слышавший о ней, понял, что, несмотря на все сложности и тяготы, мне удалось приблизиться к своей цели. Река неслась с такой стремительностью и таким бешенством, что ее воды текли в водах другой реки струёй длиною свыше двадцати лиг, и ни та вода, ни другая не смешивались.

Седьмого июня, в праздник тела господня, мы повесили несколько пленных индейцев и спалили деревню. Спустя неделю-другую в другом месте, чтобы прогнать индейцев, засевших в одном из «бухио», мы подожгли его. В этом селении мы нашли множество стрел и копий, пропитанных неведомой смолой. И чтобы испробовать, не была ли та смола ядовита, одной индианке прокололи той стрелой руки, она осталась жива.

В середине июня, десятого числа, был открыт ещё один приток. Был она много больше того, по которому мы плыли, и ему дали имя Рио-Гранде — Большая река.

Бежали мимо бортов берега, леса, острова, реки, уплывали назад селения и провинции, племена сменялись племенами, летели долгие недели и месяцы, а реке, хоть была она давно широка, как море, конца-краю не было. Уверен, в иной раз — в редкое затишье, в особенности при взгляде на благодатные берега, моим людям верилось в близость рая. Однако вся наша жизнь — непосильный труд, постоянный голод, неустанная борьба с природой, сражения с индейцами, раны, болезни — скорее напоминала ад.

Среди нас были люди, столь уставшие от жизни и бесконечного странствования, до такой крайности дошедшие, что если б совесть им могла только позволить, они не остановились бы перед тем, чтобы остаться с индейцами. По безволию и малодушию я прекрасно догадывался, что силы их уже на исходе. И дело дошло до того, что мы и впрямь боялись какой-нибудь низости от подобных людей, однако были в моей крохотной армии и другие — истые мужи, которые не позволяли слабым впасть в грех. На веру и на силу этих людей слабые духом опирались и сносили более того, что смогли бы снести.

Двадцать первое июня мы провели в селении Улицы, находилось оно где-то на полпути между Мадейрой и Тапажосом. Двадцать четвёртого, в праздник святого Иоанна, за выступом берега открылась людная местность. Продовольствие вышло и, волей-неволей, пришлось править туда.

Индейцы выказали поразительную храбрость. Нам казалось, что шел дождь из стрел… Бригантины походили на дикобразов. Именно здесь произошла та единственная встреча с амазонками, о которых мы уже слышали ранее. (Две страницы отсутствуют)