Тот момент о невозможности клановцев вести свою деятельность на территории Южной Америки я запомнил — но особого внимания этому не уделял. Было чем заняться кроме исторических изысканий. Работает это ограничение — отлично. Как и почему — это уже другие вопросы. Не буду скрывать, они меня интересовали, но не так, чтобы забыть о своей основной цели.

А к ней я продолжал приближаться семимильными шагами.

Последнюю пару дней мой друг Бенисиу занимался только тем, что переводил фото страниц дневника Франциско де Орельяна. Он считал, что пять сотен долларов за такую непыльную работёнку — более чем достойная оплата.

Я не спорил.

Сегодня мы с ним должны были встретиться — снова на Копакабане. И время уже подходило к назначенному. Поэтому, допив темный кофе с большим количеством сахара, как любят его бразильцы, я оставил Беатриз с Кристофом в одном из многочисленных кафе на Руа Висконде де Пиража, и отправился на самый известный пляж Рио.

Кариока ждал меня в условленном месте. Прежде чем передать перевод, загорелый парень с горящими глазами засыпал меня информацией и вопросами. Пришлось в очередной раз выдать ему заранее заготовленную информацию о Шамбале, Китеж-граде и Атлантиде, и заверить, что я не собираюсь отправляться на поиски Золотого города, и всё это — чисто академический интерес.

Впрочем, я не сомневался — хитрый Бенисиу оставил себе копии отфотканных документов и наверяка попытается отыскать путь к Эльдорадо самостоятельно. Но переживать по этому поводу не стоило — денег на организацию такой экспедиции он соберёт ещё нескоро. И даже если и доберётся до нужного места — без особых артефактов парень точно туда не попадёт.

Некоторое время мы провели за разговорами, но через двадцать минут я, сославшись на другую встречу, оставил кариока на пляже и, забрав у него исписанные корявым английским языком листы блокнота, отправился в один из своих номеров. Следовало, наконец, изучить дневник Посланника и понять, в какие дебри придётся залезть…

«Испанцы, как в сей Гранадской области, так и повсюду в Испании не слишком трудолюбивы, земли не засевают и не возделывают… Большей частью они водят дружбу с войной и отправляются либо воевать, либо в Индии, чтобы разбогатеть, ибо приобрести богатство этим путем проще, чем каким-либо иным».

Венецианский посол в Испании Андреа Навареджо, 31 мая 1526 года.

В одна тысяча пятьсот двадцать шестом году, когда мне не исполнилось и пятнадцати лет, я пустился за океан. Родился в Трухильо. Городок этот, затерянный среди пыльных пастбищ Эстремадуры и далекий ото всех морей, издавна поставлял в Новый Свет кадры завоевателей. Уроженцами Трухильо были все «великие» Писарро, с которыми я, кстати, состоял в отдаленном родстве. Эстремадурцами также были Кортес и многие другие прославленные конкистадоры. Ряды этих людей пополнялись, главным образом, за счет праздных, нищих, алчных и кичливых дворян-идальго, которых к концу многовековой борьбы с маврами в Испании развелось великое множество. Типичным идальго был и я.

Первые годы по прибытии в Новый Свет я провел в Никарагуа, изучая местную культуру, языки, политику. К началу тридцатых годов прошёл суровую школу завоевательных походов и суметь выделиться даже среди познавших огонь и воду людей из окружения Писарро. К тому моменту я принял участие во всех сколько-нибудь значительных сражениях на территории Перу. В захвате Куско и Трухильо, например, в походе на Кито и Лиму, в экспедиции на мыс Санта-Элена и к Пуэрто-Вьехо.

Именно возле последнего меня лишили глаза. Что ж, это не такая уж и большая цена за то, что удалось узнать от местных шаманов. О городе из золота, скрытом где-то глубоко в джунглях… К сожалению, развязать языки дикарей до конца не удалось — они их просто-напросто пооткусывали… Но их рассказы подозрительно напоминали о том, что я так долго искал…

После этого мне выделили должность капитана крепости в Пуэрто-Вьехо, и о поисках затерянного города на некоторое время пришлось забыть, погрязнув в рутине управленческой деятельности где-то на краю света.

В тридцать шестом году, более чем с восьмьюдесятью пешими людьми, взяв с собой свыше десяти лошадей, коих приобрел за собственный счет, я отправился на помощь осажденному восставшими индейцами Куско. Полагаю, именно после этих походов за мной закрепился окончательный образ в глазах местного населения и испанской короны — алчного и жестокого конкистадора, который оставляет за собой кровавый след во имя Христа, ради золотого тельца грабит, убивает, вешает и сжигает заживо индейцев. Кто бы знал, что на самом деле всё это было полнейшей чушью, и я преследовал собственные цели, о коих теперь знают лишь эти страницы, да и то…

В тридцать седьмом году правитель Перу направил меня, в чине генерал-капитана на усмирение возмутившихся индейцев провинции Кулата. Полагаю, Писарро по своему обыкновению, просто-напросто хотел заслать меня подальше. Своими секретными навыками, недоступным большинству командиров-конкистадоров, я выполнил трудное поручение, оказавшееся не под силу двум другим капитанам. За это меня назначили губернатором Сантьяго и Пуэрто-Вьехо. В том же тридцать седьмом году я заложил новый город на реке Гуаяс, невдалеке от Сантьяго-де-Гуаякиль и смог, наконец, сосредоточиться на поисках Золотого города.

К сожалению, много времени на это мне не дали. В это время в Перу началась распря между Франсиско Писарро и его бывшим другом Диего де Альмагро. Возвратившийся из чилийского похода и считавший себя обделенным Альмагро взял приступом Куско (в апреле), и захватил засевших в нем Эрнандо и Гонсало Писарро. Франсиско, не располагая достаточными силами, сделал вид, будто согласен на любые уступки, но немедленно нарушил соглашение, едва его старший брат Эрнандо обрел свободу (Гонсало удалось бежать ещё раньше). Двадцать шестого апреля тридцать восьмого года между противниками произошло решающее сражение. В нём я командовал основными силами войска Писарро — семьюстами пешими и конными солдатами. Сторонники Писарро одержали полную победу, Альмагро был взят в плен и казнен.