– Я искал тебя, чтобы сообщить новость. – После паузы добавляет Олег Данилович.

– Какую?

Нервно сглатываю.

– На последней игре на тебя обратили внимание селекционеры столичной северной академии. Есть шанс заиграть в хорошей команде.

– Меня отобрали? – Я не могу поверить собственным ушам.

Сердце замирает, а затем пускается вскачь. Эти слова я мечтал услышать всю свою сознательную жизнь, но теперь чувствую какой-то подвох.

– Таких, как ты, в стране очень много, Кай. – Вздыхает Олег Данилович. – У меня громадный опыт в этой сфере, ты знаешь. Мало быть талантливым, нужно трудиться, трудиться и трудиться. И даже этого будет недостаточно. На одном таланте в этой стране далеко не уедешь: финансовая составляющая твоего перехода очень важна. Чтобы не полировать лавку, а иметь постоянную игровую практику, нужно платить. Юношей много, и тренеры крупных клубов зарабатывают на этом деньги – на откатах и прочем. Чьи-то родители регулярно заносят определенные суммы, надеясь, что однажды их сын станет звездой, другие игроки сами отдают тренерам часть своей зарплаты, чтобы оставаться в клубе и играть.

– Я в курсе этой системы. – Напряжение в моем голосе выдает хрипотца.

– Академия готова прямо сейчас забрать тебя. Они в короткие сроки оформят перевод в столичный вуз на спортфак, но жилье так же быстро предоставить не смогут, поэтому придется подождать и найти съемное. У тебя умер отец, и это психологическая травма, я понимаю. Тебе нужно взять себя в руки, Кай, и ухватиться за этот шанс. – Он делает шаг ко мне и замирает. Сжимает пальцы в кулаки. – Ты можешь играть, я знаю. Но то, что происходит с тобой в последнее время… Хочешь ли ты этого? Хочешь ли играть, Кай? Готов ли сражаться за эту возможность?

– А деньги? – Усмехаюсь я.

Этот вопрос важнее. И Олег Данилович прекрасно осведомлен о моем финансовом положении.

– Я говорил с тренером, который заинтересован в твоем переходе. Но это разговор, а там, ты же понимаешь, будет совсем по-другому. Спорт стал заложником прогнившей насквозь системы.

– Так о каких суммах идет речь? – Спрашиваю я.

Внутри у меня все горит.

Сочувственно кивнув, тренер пишет на листочке цифры и показывает мне.

– Это на первых порах. Лично ему в руки.

Я присвистываю.

– Но у меня…

– Ты можешь продать машину. – Предлагает тренер. – Я слышал, как Виртанен предлагал тебе за нее гораздо больше, чем она на самом деле может стоить.

– А потом?

– Не знаю. Устроишься на работу. Со временем заиграешь в полную, станешь получать по контракту и делиться. Кстати. – Его взгляд проясняется. – Разве тебе не полагается что-то от отца? Через полгода ты сможешь распоряжаться этими средствами.

Чернота внутри меня начинает бурлить.

– Мне от него ничего не нужно.

– А мне кажется, Харри Турунен тебе многое задолжал. – Суровеет голос тренера. – Как минимум, за то, что оказался паршивым отцом. Ты ведь просто берешь свое, Кай. То, что тебе причитается. Нельзя просто произвести ребенка на свет и снять с себя всю ответственность. – Он подходит и хлопает меня по плечу. – Мой отец не бросал меня, но сделал все, чтобы я его ненавидел. Когда мне говорили: «Это же твой папа, ты должен любить его», я отвечал: «А разве это не взаимная ответственность? Он тоже должен был меня любить, обнимать, заботиться, а вместо этого долгие годы делал мою жизнь невыносимой». Мало просто дать жизнь, нужна еще и поддержка, родительское плечо в трудные моменты. Я думаю, ты имеешь полное право на возмещение морального ущерба. Это будет вклад Харри Турунена в твое будущее.

– Вы бы использовали этот шанс на моем месте? – С сомнением спрашиваю я его.

– Переехать отсюда, учиться в столичном вузе, играть в одной из лучших команд страны и доказать всему миру, что ты достоин всего этого? – Усмехается тренер. – Да я в твои годы порвал бы любого за такую возможность!

– Мне больше не с кем поговорить. – Признаюсь я, склонив голову у одной из могил на старом кладбище.

Возле плиты, на которой высечено «Покойся с миром» и ниже «Оливия Ярвинен», лежит букет белых хризантем [1] .

Я закуриваю и выпускаю дым тонкой струйкой.

– Кто бы мог подумать, что я буду навещать тебя так часто, да?

На кладбище стоит тишина, и мне, разумеется, никто не ответит, но перед внутренним взором встает образ погибшей девчонки: хрупкие плечи, длинные волосы, большие светлые глаза. Она улыбается. И я ненавижу ее за это. И себя – за то, что из-за меня она больше никогда не будет улыбаться никому из живых.

Мои губы дрожат, и дышать становится труднее – воздуха как будто не хватает.

– Это не нормально, что ты сюда приходишь. – Слышится голос.

Я чуть не вздрагиваю. Стиснув зубы, оборачиваюсь.

– Чего тебе? – Спрашиваю.

Меня накрывает волной гнева. Я злюсь за то, что Эмилия застала меня здесь в момент моей слабости. Никто не должен видеть меня таким: растерянным, сломленным, с глазами, покрасневшими от готовых пролиться слез.

– Я так и знала, что найду тебя здесь. – Недовольно морщит носик Эмилия. – Может, хватит уже ходить сюда ей на поклон? – Она бросает раздраженный взгляд на могилу Оливии. – Ты не виноват, что эта блаженная решила прогуляться в лес и дать там дуба! Никто не виноват в том, что она была не от мира сего!