Хонор прекрасно знала, что мать по-настоящему беспокоило отсутствие у ее единственной дочери хоть какой-то личной жизни. Иногда это и саму Хонор беспокоило, но не так уж много у нее было возможностей. Капитан корабля не мог крутить шашни с членом команды, даже если хотел, а Хонор вовсе не была уверена, что она этого хочет. Сексуального опыта у нее не было практически никакого, если не считать очень неприятного эпизода во время учебы в Академии и одного подросткового увлечения, которое заглохло от тоски. Хонор просто ни разу не попадался мужчина, с которым ей хотелось бы каких-то интимных отношений. Точно так же ее не интересовали женщины. Просто ее внимания никто особо не привлекал, и это было совсем не так уж плохо. Устраняло возможные профессиональные проблемы. Да и вряд ли здоровая кобыла вроде нее могла у кого-то вызвать интерес.

Последнее обстоятельство ее слегка беспокоило. Нет, если честно, оно сильно ее беспокоило, и иногда шуточки матери казались Хонор совсем не смешными. Но сейчас все было в порядке, и она удивила и себя, и мать, обняв ее за плечи непривычным жестом; прежде она так на людях не поступала.

– Хочешь меня задобрить, чтобы я хорошо себя вела? – усмехнулась доктор Харрингтон, но Хонор покачала головой.

– Мама, я никогда не ставлю себе невыполнимых задач.

– Один-ноль в твою пользу, – отметил ее отец, потом протянул руку жене. – Пойдем, Алисон. Хонор надо обходить гостей, а ты можешь для разнообразия пойти помучить кого-нибудь еще.

– У вас, у флотских, вечно шило в… одном месте, – ответила Алисон, глянув на дочь с лукавой скромностью, и Хонор проводила взглядом скрывшихся в толпе родителей.

Она не так часто с ними виделась, как ей бы хотелось, и именно поэтому она очень обрадовалась, когда «Бесстрашный» послали ремонтироваться на «Вулкан», а не на «Гефест». «Вулкан» находился на орбите Сфинкса, родной планеты Хонор, на десять световых минут отстоящей от столичной планеты Мантикоры. Этот факт позволял Хонор то и дело наведываться домой и до отвала наедаться кулинарными творениями отца.

Но Альфред Харрингтон был прав, напомнив ей про обязанности хозяйки. Хонор расправила плечи и погрузилась в гущу празднеств.

Наблюдая за тем, как капитан Харрингтон уверенно обращается с гостями, Зеленый адмирал [4] Рауль Курвуазье улыбнулся с отеческой гордостью и припомнил долговязую девочку-гардемарина, которую он встретил шестнадцать мантикорских и больше двадцати семи земных лет назад, – сплошные колени, локти и острые угловатые черты лица. Да, это было нечто, усмехнулся он при воспоминании. Абсолютно преданная своему делу, Хонор была застенчива до бессловесности, но не желала этого показывать. Она смертельно боялась математики и при этом была одним из самых блестящих интуитивных тактиков и кораблеводителей, которых он только встречал. И чуть ли не самым большим поводом для нервотрепки. Столько таланта и возможностей, но она едва не вылетела из Академии, пока Курвуазье не убедил ее использовать интуицию на экзаменах по математике. Зато едва она поймала волну, ее уже нельзя было остановить…

Курвуазье был холост и бездетен. Он знал, что вкладывал большую часть себя в студентов Академии отчасти для компенсации, но мало кто из них заставлял его гордиться так, как Хонор. Многие офицеры просто носили форму, а Хонор ею жила. И ей это шло.

Он наблюдал за тем, как она болтает с мужем командира станции «Вулкан», и дивился: куда подевался неуклюжий гардемарин? Курвуазье знал, что она до сих пор не любит приемы и считает себя гадким утенком, но никогда этого не показывает. А когда-нибудь, решил он, Хонор откроет глаза и заметит, что утенок стал лебедем. У пролонга, особенно у его поздних, более эффективных версий, был один недостаток: он растягивал непривлекательные стадии физического развития. А Хонор, признался себе адмирал, девочкой была простовата – по крайней мере, на первый взгляд. У нее всегда были кошачьи рефлексы родной планеты, сила тяжести на которой составляла 1,35 g, но в изяществе ее осанки чувствовалось нечто большее, чем просто привычка к высокой силе тяжести. Даже в гардемарине-первокурснице элегантность движений привлекала второй взгляд тех, кто с первого поспешно решал, что разглядывать здесь нечего. А лицо у Хонор было из тех, что с возрастом только улучшаются. Но даже сейчас она не замечала, что слишком резкие углы смягчились, подчеркивая индивидуальность, что унаследованные от матери огромные глаза придали ее треугольному лицу интригующе-экзотический вид. Впрочем, это было и неудивительно – слишком долго сглаживались углы при пролонге, и хорошенькой ей никогда не быть – разве что красивой… как только она это заметит.

И все это только усложняло его сегодняшнюю задачу. Он хмуро взглянул на свой бокал, потом на часы и вздохнул. Прием по случаю приемки «Бесстрашного» комиссией после ремонта удался. Похоже было, что он затянется еще на несколько часов, но у адмирала этого времени не было. Слишком много деталей надо было уладить на Мантикоре, а значит, ему придется увести Хонор от гостей – хотя вряд ли ее это так уж огорчит.

Адмирал начал неторопливо пробираться сквозь толпу, и Хонор повернулась к нему, словно чувствуя внутренним радаром его приближение. Курвуазье был немногим выше ее матери, так что он улыбнулся ей снизу вверх.

– Ничего себе вечеринка, капитан, – сказал он, и она кисло поморщилась в ответ.

– Да уж, сэр. А главное – шумная.

– Это точно. – Курвуазье огляделся по сторонам, потом снова посмотрел на Хонор. – Через час мне придется вылететь шаттлом на «Гефест», но прежде, чем я улечу, нам надо поговорить. Ты можешь оторваться от гостей, Хонор?

Она прищурилась, слыша необычную серьезность в его тоне, и тоже оглядела переполненную кают-компанию.

– Мне бы не следовало… – проговорила она с явственной тоской в голосе.

Курвуазье наблюдал, подавив ухмылку, как искушение в ней борется с чувством долга. Силы были неравные, особенно если учесть, что к искушению присоединилось любопытство. Наконец Хонор приняла решение и сжала губы. Она подняла руку, и, словно по мановению палочки волшебника, из толпы возник старший стюард Джеймс МакГиннес.

– Мак, не проводишь адмирала Курвуазье в мою дневную каюту? – Она говорила негромко, чтобы ее голос не прорвался сквозь шум толпы.

– Разумеется, мэм, – ответил стюард.