— У них есть освященные монахами стрелы. Ты, если вдруг попадет к тебе такая стрела, не сможешь ни спрятать ее, ни сломать, даже прикоснуться не выйдет. Если на ней останется твоя кровь, монах возьмет ее и отнесет снова в Эн-Хо. Ты придешь следом. Против целого братства тебе не выстоять.

— И как они намерены меня отыскать? — удивился Энори.

— Гребень. С ними… муж этой женщины. Он ради нее дал согласие…

Помянутый гребень появился в руке Энори словно из воздуха, блеснув камешками. Хрустнула резная кость.

Нээле ахнула.

— Что тебя испугало?

— Так… быстро…

— Незачем ждать, чтобы они нашли мой след.

Девушка не сводила глаз с обломков, упавших в траву.

— Она… умерла?

— Более-менее. Тебя это так потрясло?

— Я просто…

— Вижу, — с коротким вздохом он подобрал обломки и бросил на погасшие за ночь угли. — Ты же сама сделала то же самое год назад.

— Я спасала свою жизнь.

— А я нет? Но хорошо, как бы ты поступила с нежитью-людоедом? Что ж, я ведь смогу ее вызвать опять, если понадобится.

— Не надо! — воскликнула девушка. — Оставь уже ее душу в покое!

Он медленно склонил голову, словно в знак почтения… или скорби по той, кто в очередной раз умерла.

Нээле молчала, избегая смотреть на костровище — и тянуло посмотреть на них, туда, где поблескивало черное костяное кружево. Он же прав. Но Энори с этой женщиной… были союзниками? Или нет? Но он прав…

— Ты сдержишь слово? — спросила онемевшими губами. — Мои друзья…

— Я сделаю так, чтобы они не мешали мне, но постараюсь устранить помеху без вреда для них. Такое тебя устроит?

— Пообещай, что в любом случае… не тронешь их души.

Тишина повисла, кажется надо всем лесом, только невдалеке сорока потрескивала и где-то захлебывалась тонкой трелью неведомая птичка.

— Хорошо.

И снова тишина, сорока и птичка. Так бы всегда.

— Возможно, тебе тоже придется что-то им объяснить. Ты к этому готова?

Нет, разумеется. Как им в глаза-то смотреть?

— Да, готова.

Так быстро — еще кажется, и не было ничего. Было… Слово — как упавший с дерева лист, еще земли не коснулся, но, каким бы ни оставался зеленым, жизнь для него закончилась.

— В Сосновую ты направишься без меня, я выведу тебя на солдат и научу, что сказать. Так будет лучше для всех, и я подумаю, как поступить, и ты.

— Вернешься в Осорэи? — догадалась девушка. — Заговорщики?

Он молча кивнул.

— И мальчик.

— Он тебе еще интересен?

— Он умирает, — тихо отозвался Энори. — Я дал ему много сил, но меня рядом нет…

Девушка не решилась продолжить расспросы, вспомнила о другом:

— Но если меня решат забрать из Сосновой… друзья? — имя выговорить не смогла.

— Ты же не маленькая. Не пойдешь, и все. Твой свободный выбор, разве не так? И еще. Теперь, с этой ночи, на тебе моя метка, — рука девушки непроизвольно вскинулась — то ли поиск, то ли попытка закрыться: — Ты не увидишь. Монастыри теперь не для тебя. Да я и узнаю.

Глаза так и остались сухими. Странно, а ведь раньше слезы текли по любому поводу. Она закрыла глаза, ощутила прикосновение, объятие, нежное, успокаивающее. Едва ощутимый аромат зеленых яблок и хвои.

Словно там, она снова в подвале… снова? Нет, никуда и не выходила.

Не хотелось ни вырываться, ни даже отстраняться.

«Значит, я предназначена тебе. Что ж, это оказалось не так уж страшно. Стоило ли убегать…»

Йони-недотепа был солдатом, сколько себя помнил. Не то что бы он прожил очень долгую жизнь, всего-то перевалило за третий десяток, но еще совсем юного его ранило в голову, и он, как ни странно, выжил, а о прошлом забыл. И, кажется, нечему было огорчаться — по рассказом других, он пришел на службу сиротой и даже братьев-сестер не имел.

Невысокий и хлипкий, он вдобавок вечно попадал в неприятности. В приграничный гарнизон Окаэры, отгонять редких кочевников, разумеется, послали именно его в числе прочих неудачников. Он, возможно, и предпочел бы сражения, но получил лишь всеми забытую крепость среди лысых, покрытых чахлой травой холмов, скудное продовольствие — лучшее офицеры забирали себе — и бессмысленные изматывающие дни. За исключением случаев, когда в карауле находился он — тогда и случались набеги.

Каждый заканчивался выпущенной с обеих сторон тучей стрел и несколькими ранеными и убитыми. Обе стороны оставались довольны — молодые кочевники испытали свою храбрость, а солдаты развеяли скуку.