— Ни в коем случае.

— Тебе не надо сейчас сражаться со мной. Час, или два — так будет лучше. Обещаю, я тебя разбужу, и ничего не случится за это время. Раз уж ты настолько хорошо меня поняла, должна знать и то, что я не вру.

Ничего лучшего Лайэнэ придумать не смогла, и удобней устроилась на подушках, полусидя, чтобы сразу вскочить, если что. Задремала почти сразу, и было хорошо и спокойно, почти уютно. Может, просто устала, а может, гость постарался. Вот всегда бы он был таким…

Он сдержал слово — разбудил еще до рассвета, как раз упала последняя песчинка на отметке двух часов.

— Собирайся, я тебя провожу.

Потом, когда она катила в повозке, уже по дороге к Лощине — одна, Энори счел за лучшее не показываться рядом — слово за словом вспоминала их разговор и досадовала — надо было потребовать с него клятву совсем исчезнуть, или что-нибудь вроде этого. Ведь он, похоже, в самом деле мог рассчитывать только на нее, и в помощи нуждался. Хотя он отлично умеет играть словами, и не стоит думать, будто миг слабости реально что-то изменит. Он обещал не трогать Тайрену, и то спасибо.

Ей стало смешно. Во многом это были последствия пережитой ночи, но она искренне смеялась и над тем, в каком раскладе фигурки стали на доску.

«Тот, кто по долгу родства обязан защищать этого мальчика, не давал мне быть с ним, а тот, кто пытался убить, просит ему помочь».

Двое из раненых умерли к вечеру, когда брат Унно с пострадавшими добрался до Сосновой. Тем, к счастью, было получше, и состояние еще несколько раненых в крепости внушало надежду. Балки наверху продолжали тлеть, ветер разносил дым, но к нему уже все привыкли.

Тела старших командиров пока перенесли в подпол, для них надо было подобрать отдельное место. Погибших солдат похоронили, неподалеку нашли общую могилу рухэй. Ее попытались еще больше засыпать, словно захватчики могли выбраться из земли.

Там же рядом, близ своих, схоронили и молодую подругу командира Таниеры, Сайэнн. Место отметили длинным плоским камнем с высеченной ивовой веткой. Смерть эта опечалила многих, а Кэйу и вовсе придавила к земле.

Пока с трудом, но понемногу налаживали быт. Из близкой деревушки подошли еще несколько человек, принесли еду, тряпки для перевязок. Воды было вдосталь, вскоре котелки висели на огне, готовилась немудреная похлебка. Что могли, понемногу приводили в порядок.

Жизнь пробивалась, как росток на гари.

Брат Унно отыскал Лиани на заднем дворе, уже в сумерках; он разбирал, какое оружие уцелело.

— Немного даже чужого осталось, — сказал, вертя в руке массивный тесак. Примерился, удобно ли им орудовать.

— Не навоевался, — проворчал тот, и добавил: — Не хотелось этот дрянной пояс сюда тащить — хватило своих мертвецов, но больше пока некуда. Сразу идти в монастырь, так душа эта беспокойная хочет с тобой поговорить. Там, у завала, ты толком слушать не мог.

— Не хочу, — сказал Лиани.

— Экий ты нелюбопытный…

— Зато у тебя на двоих любопытства, — довольно резко ответил юноша, и, похоже, язык прикусил — вспомнил, что говорит с одним из святого братства.

— А все же послушать бы, тори-ай обычно лишь пищей интересуются, — задумчиво протянул монах.

— Ладно, все равно стемнело, ничего не вижу. Завтра закончу здесь, — сказал, пока шли к воротам. Они, по-прежнему распахнутые, так и зияли дырами.

Оба, не сговариваясь, решили выпустить нежить только за воротами Сосновой. Хотя Лиани и страшновато было: тут где-то две больших свежих могилы, от такой близости тори-ай может потерять разум, а может, души убитых притянет?

— Ну сам посуди — даже если призраки рухэй и захотят отомстить, свои-то защитники им не дадут. Зря, что ли, полегли? — рассудительно сказал монах, разжигая костерок. И прибавил: А говорить вы будете наедине, так он захотел, иначе наотрез отказался.

— Ну, спасибо…

Лиани через плечо оглянулся на темнеющий лес, близкие стены, ворота, сквозь дыры в которых мелькал свет от внутреннего костра. — А ты, выходит, обратно?

— Да нет, тут, неподалеку побуду. Если что, тебя он тронуть не успеет, пояс-то вот, — погладил тяжелую узорную пряжку.

Ох как не хотелось снова говорить с нежитью… Перед ней уже страха и не было почти, то есть что убьет, не боялся. Но тварь сама по себе внушала жуть, и неизвестно еще, в каком из обличий сильнее. Недолжно мертвым быть среди живых. Почему монах не уничтожит пояс? Может ведь, наверняка может, так, чтоб надежно. Но сейчас все смешалось, и сам непонятно выжил ли, нет — может так и лежит под завалом?

Лишь поэтому согласился на разговор. А иначе, будь сам здоровым, попробовал бы отнять у брата Унно вещь и бросить в костер. И неважно, что нельзя поднимать руку на святого человека. Не на него же, на тварь-людоеда. Но монах тот еще крепыш, с ним сейчас не схватиться.