Решил, что пора вздремнуть. Думать, что делать завтра, надо на свежую голову. Сейчас там явно перегруз из-за свалившегося неизвестно откуда подарка. Долго икал более-менее подходящую позу, наконец, кое-как устроившись, закрыл глаза. Сон пришел тут же, однако ненадолго.

Скрип отодвигаемого засова был очень тихим, гость старался не шуметь, но я все равно мгновенно проснулся, приводя организм в боевую готовность. Мало ли, может Кирюша меня убивать пришел. Однако тут же расслабился. Нет, не Кирюша. Я знал, кто это еще до того, как темноту разрезала узкая полоска света, и в проеме возникла тонкая стройная фигура. Постояла на пороге, наверное, привыкая к темноте, разглядела меня, быстро подошла к трубе, поставила что-то на пол и отошла обратно, тихо закрыв дверь. Сама осталась. Уселась на каталку напротив меня, застыла.

Я смотрел на нее своим новым трехмерным зрением. Даже в виде расплывчатого образа, транслируемого в мозг подсознанием, она была красива. Очень.

— Привет. — сказал я.

— Виделись. — ответила она после долгой паузы. Снова помолчала, потом спросила:

— Почему ты меня вчера не убил?

— А что надо было?

— А ты, что — еврей?

— В смысле, — не понял я.

— Вопросом на вопрос отвечаешь…

— А-а… Нет, я — русский.

Неужели только это спросить и пришла? Любопытная…

— Ну так? — не выдержала она. — Почему?

— Я с девочками не воюю.

Усмехнулась:

— Нашел девочку…

— Ну, кто скажет, что ты мальчик, пусть первым бросит в меня камень. — процитировал я классиков. — Что приперлась-то? Поболтать просто или освободить меня хочешь, в благодарность, так сказать?

— А ничего не завернуть? — фыркнула она. — Я тебе вон поесть принесла, а ты хамишь тут.

— А Ромео твой не против?

— Какой Ромео?

— Ну, который — Ренат.

— А откуда ты?.. — удивленно начала девушка. Потом снова усмехнулась. — Ромео… Не до меня ему сейчас. Вы в нем дырок вчера понаделали, помнишь?

— Сам виноват. — сказал я, нащупывая бутылку воды и открытую консерву с килькой. — За еду — спасибо. Ну давай, выкладывай. Что хотела?

Она опять надолго замолчала. Я в это время с удовольствием поедал далеко несвежую рыбу, шумно запивая ее водой. Наконец она тихо спросила:

— А ты правда с пивзавода?

— А смысл мне врать? — ответил я с набитым ртом.

— Нет, ты точно еврей! Ну так да или нет?

— Да, я с пивзавода. У нас бункер прямо под строяком.

— Значит ты окрестности там хорошо знаешь?

— Вполне.

— На углу Пилоновской и Старогвардейской, прямо около площади, свечка была, такая бело-синяя, — быстро, с жаром заговорила девушка. — Она там стоит еще?

Епта! Вот у нас большая деревня! Это же та самая свечка, где я с Волосатыми воевал!

— Стоит. А что?

— Жила я там. — ответила она. Помолчала, явно колеблясь, потом спросила. — Если я тебе помогу отсюда выбраться, доведешь меня до нее? Тебе же все равно к своим возвращаться надо…

Так, все понятно. Слухами земля полнится. Плавали, знаем…

— Что, домой переночевать потянуло? — с усмешкой спросил я.

Мой вопрос явно застал ее врасплох:

— Ну… А почему ты так спрашиваешь?

— Тебя как зовут, ночной гость?

— Настя… Я не поняла…

— Так вот, Настя. — перебил я ее. — Не знаю, кто и зачем рассказал тебе эту байку, но со стопроцентной гарантией могу тебе заявить, что все это полная херня! Я сам в прошлом году повелся, поперся в свой бывший дом, но не дошел. И хорошо. Итак чуть без башки не остался. А те, кто дошел, предсказаний не оправдали. Все здесь остались. Только в виде фарша. Туда, в тот мир, никто не вернулся. Нельзя вернуться в место, которого нет… Просто, видимо, надо людям на что-то надеяться, жить ради чего-то, вот и придумывают всякие идиотские истории, да еще другим рассказывают, головы морочат…

Настя молчала. Потом я понял, что она плачет. Беззвучно и горько. Блин, зачем я ей так-то все это выложил? Можно ведь было помягче объяснить…

— Лучше бы ты меня вчера застрелил, — наконец прошептала она.

Женские слезы — страшная сила. Мне вдруг стало неимоверно жаль эту испуганную, хрупкую девчонку, потерявшуюся в страшной, жестокой и абсурдной реальности. Захотелось успокоить, защитить, прикрыть спиной, вытащить ее отсюда, лишь бы не ощущать сейчас, сидя в кромешной тьме, но видя и чувствуя лучше, чем при свете тысячи ламп, ее горе и отчаяние. Я сам в свое время в полной мере испытал это болезненное чувство обреченности, которое накрывает тебя с головой после звона разбитой вдребезги последней отчаянной надежды. Тогда меня растоптал Борода, вгоняя жесткие короткие фразы раскаленными гвоздями прямо в душу. Сейчас в его роли выступил я, с ходу обрушив на голову бедной девушки, суровую, горькую правду.

— Послушай… Настя… — начал я, со странным чувством смакуя срывающееся с губ это, вроде бы, обычное русское имя. — Пойми, пожалуйста, что жить здесь с надеждой в сердце нельзя. Нужно просто жить! Жить назло! Назло этому поганому месту, назло всем этим тварям наверху, назло самой смерти! Только так, поверь мне, я все это тоже проходил. Точно также маялся… Надо постараться забыть, что когда-то было по-другому, а если не получается, загнать воспоминания подальше и стараться не трогать. В конце концов, не можешь забыть близких — маму, папу, мужа, кто там у тебя был, не плачь по ним, не скорби, а наоборот, думай о том, как хорошо, что их здесь нет, как хорошо, что они все там, где мир живой. Значит и они живы, и все у них в порядке…