/ Любовь?../

ЕГО остановленный взгляд, ЕЁ боль.

Какой-то сигнал, похожий на телефонный звонок. Скрежет - гигантский локомотив тронулся в путь. Темнота.

(И вот тут - первая странность: невозможность ПОТЕРЯТЬ СОЗНАНИЕ, спастись от боли).

Взглядом расширенных глаз Костя пожирал прицеп грузовика, смотрел на Юлю в недоумении. Почему она не встает? Отчего так безобразно много крови вокруг? Ужас и надежда: может, снится? Или лопнул пакет с томатным соком вон у той тетки в авоське?

Темнота - 2.

Боль - 2: тупая, в области сердца.

Вспышка в темноте.

Свадебный марш, поздравления друзей, шепот в постели. Юля и Костя расставляют мебель в новой квартире. Юля подумала о ребенке (хорошо бы!) ТА Юля, радостно гуляющая по необжитой комнате. Парящее счастье, как летающий розовый малыш с дудкой и флажком. Фанфары со стен, оклеенных попугайскими обоями. Грохот любви, сливающийся с грохотом ТЕХ тяжелых колес на стыках рельсов.

Боль опутывала цепями руки и ноги, сковывала суставы. Что-то громадное сдвигалось вновь. Снова сигнал - теперь вой сирены "Скорой Помощи". Лежа в машине, Юля в последний раз видела Костю Зотова, но не он был над ней, а наоборот - она над самой его головой.

Потом - реанимация, внешне суматошные, а на деле четко выверенные перемещения врачей и сестер.

И ЗДЕСЬ, когда она умерла, сознание не покинуло её.

"Все, мы её потеряли".

Может быть... ОНА потеряла боль.

Взамен явился тянущий к себе яркий свет, и Юля воспарила в этом свете. Она вспомнила прочитанную по случаю книжку какого-то американца - не то о жизни после СМЕРТИ, не то о жизни после ЖИЗНИ. Американец этот собирал истории людей, побывавших в объятиях клинической смерти. Там постоянно упоминался свет, полет через тоннель, существо из света, просящее людей оценить свою жизнь... Тогда Юля пожала плечами и засунула книжку подальше на полку.

Но...

НЕУЖЕЛИ ПРАВДА - хоть что-то?!

Каждый раз, когда она пыталась уклониться от света, справа и слева начинали стучать тысячи молоточков, молотков и молотов. А сзади что-то ворочалось со скрежетом, будто скрипело зубами, и не могло стронуться с места... Свет впереди - белый, ослепительный - подхватил Юлю, пронес через себя, прошел сквозь неё и отпустил. Его работа закончилась - Юля стала легкой, прозрачной, и ей не нужно было больше дышать... Бесплотная, она летела дальше и видела под собой

/ КАК видела? Ведь у неё не было глаз! /

черные дыры с неровными, словно обкусанными краями, и вокруг них носились сотни мерцающих звезд. Сверкающие линии расчерчивали тьму, как инверсионные следы каких-то необычайных истребителей, чудом не срывающихся в исполинские пропасти пустоты.

/Потом она узнала, КТО это - звезды, линии, черные дыры. Не ЧТО, а КТО./

Ржавое чудовище, скрежетавшее зубами сзади,

/ КАК она слышала? Ведь у неё не было ушей! /

наконец пришло в движение. Покатились в бездны незримые камни, обрушились где-то горы, все скалы мира, сотрясаясь, рухнули в беспредельность, которой нет названия.

Юля взмыла ввысь, к пылающему Солнцу, не такому, какое видят обычно люди Земли за атмосферной дымкой. Она ощущала его жар,

/ КАК? Ведь у неё не было тела! /

но он не обжигал, напротив, был приятен и РАЗРЕЖАЛ, все более легкой прозрачностью. А воздух (если тут был воздух) густел, становился молочно-белым, застилал невероятное Солнце, и Юля уже не летела, а плыла в нем, сужая круги к темной воронке в сердце белизны.

Она низринулась в тоннель,

/ О да, он есть! /

где не существовало ни скорости, ни направления, ни времени, ни пространства. Это не походило на падение Алисы в кроличью нору, ведь Алиса падала ОЧЕНЬ ДОЛГО, а Юля летела сквозь тоннель ВООБЩЕ НИСКОЛЬКО или ДОЛЬШЕ, ЧЕМ ДОЛГО.

Она вынырнула в совсем новом мире.

Далеко внизу здесь простиралось безбрежное лазоревое сияние, похожее на опрокинутое небо, не имевшее ни границ, ни горизонтов. Разумеется, если не было границ, не было и центра у перевернутой небесной чаши, но если говорить о центре условно, он скорее всего, находился там, куда был направлен взгляд

/ чувствование? восприятие? /

совершено потрясенной Юли.

Там утопали в лазоревой неопределенности блестящие, будто бы металлические опоры исполинской ажурной конструкции. Она могла бы напомнить об Эйфелевой башне... Однако размеры парижской достопримечательности едва позволили бы ей стать мельчайшим винтиком в этой Башне Света, как мысленно назвала сооружение Юля.

Башня Света уходила в неизмеримую высь, и так же невозможно было разглядеть

/ ощутить /

её вершину, как и основание. Юля каким-то образом понимала, что даже если долго и бессмысленно стремиться, вершины все равно не достичь. Там ажурные фермы и полупрозрачно-голубые поблескивающие трубы Башни сначала тускнеют, а потом растворяются, сливаясь с Неведомым.

Неожиданно Юле, парившей на огромном расстоянии от Башни, стало любопытно,

/ может быть, как инженеру - строителю /