— С плащом? — переспросила она, пытаясь собраться с мыслями. — А что с твоим плащом?

Верка молча продемонстрировала ей полу, в которой не хватало изрядного куска, и искромсанный рукав. Катя некоторое время тупо созерцала это кошмарное зрелище и вдруг всплеснула руками.

— Ой, Волгина... Я, кажется, вспомнила.

— Ну?

— Мы из него... ой, Верка... мы же из него заплатки делали!

— Какие еще заплатки?

— Ну помнишь, я тебе рассказывала, как из машины сиганула? Джинсы я об асфальт в клочья порвала. А ты говоришь: ерунда, подруга, сейчас починим, и ножницами — р-раз!

— Р-раз, — упавшим голосом повторила Верка. — Вот те раз. Заплатки, говоришь?

Катя кивнула.

— На джинсы?

Катя снова мотнула головой.

— Джинсы-то хоть фирменные?

— Турецкие... Ой, Верка...

— Вот срань... Придется теперь из плаща безрукавку делать.

Она вдруг безо всякого перехода разразилась своим коронным ржанием.

— А жалко, что сейчас не зима! Были бы у тебя, Скворцова, песцовые заплатки!

Катя, не сдержавшись, тоже прыснула. Верка швырнула плащ в угол.

— Ну, ты чего валяешься? Сейчас Славик приедет, а ты разлеглась тут, как Днепровская плотина! Ты чего это, а? — спросила она, видя Катину нерешительность. — А-а, вон что... Ну, и каково это — во второй раз девственности лишиться?

— Честно говоря, не помню, — призналась Катя, благодарная Верке за ту легкость, с которой та затронула больную тему. Впрочем, Верка всегда и все делала легко — это был ее стиль.

— Честно говоря, я тоже, — сказала Верка. — Ты не в претензии, надеюсь? Срок за изнасилование мне мотать не придется?

— Не придется, — сказала Катя, вставая и набрасывая халат. — И потом, неизвестно еще, кого надо сажать.

— И кто кому должен платить, — подхватила Верка.

— Судя по постэффекту, с меня причитается кругленькая сумма.

— Считай, что погасила долг.

— Это чем же?

— А моим постэффектом. И все, Скворцова, кончай на этом, не то Славик застанет здесь интересную картинку!

Они допивали растворимый кофе, сидя на кухне, когда в дверь позвонили.

— Мой пожаловал, — без особенной неясности констатировала Верка и пошла открывать.

Из прихожей донесся звук открываемой двери, и на вошедшего обрушился целый водопад всевозможных “пупсиков”, “лапсиков”, “толстячков” и еще бог знает чего. Сквозь это воркование прорвался сытый глубокий баритон:

— Верунчик, ласточка моя, что ты сделала с машиной?

— С этим драндулетом? Выбрось его на свалку!

— Ну, малыш, я пока не такой крутой, чтобы бросаться “крайслерами”!

— Крайслерами, шмайслерами... Я на нем чуть не убилась! Купи себе что-нибудь другое! И мне нужен новый плащ!

— Опять?

— Что значит — опять? Ты хочешь сказать, что завалил меня плащами?

— Я хочу сказать, что купил тебе плащ неделю назад.

— Эта дешевка!.. Я порезала его на заплатки.

— Какие запла...

— Ну какой ты непонятливый! Подруга джинсы порвала, фирменные, нужно было залатать...

— Я в шоке. Ты хоть знаешь, сколько этот плащ стоил? Да за тебя в базарный день и половины не выручишь.

— Что-о? Ты кого дешевкой обзываешь?!

Катя поняла, что пора вмешаться. Она вышла в прихожую, придерживая на груди халат. В углу под вешалкой стоял полноватый румяный субъект, одетый как преуспевающий бизнесмен. Росточка он был невеликого, и обладающая всеми достоинствами супермодели Верка нависала над ним, уперев кулаки в бока, как богиня мщения.

— Здрасьте, — сказала Катя, останавливаясь в дверях кухни.

Верка моментально перестала изображать осадную башню и прикинулась для разнообразия светской дамой.

— Ой, Катерина, извини, мы тут увлеклись... Познакомьтесь. Катя, это Славик. Славик, это Катя.

Пухленький Славик, с явным облегчением выбравшись из угла, галантно поднес Катину руку к своим розовым губкам. Только теперь Катя заметила на его левой скуле длинную ссадину, наспех залепленную тонированным под цвет кожи пластырем. Под глазами у Славика набрякли мешки, свидетельствовавшие о том, что он сегодня еще не ложился.

— Почему я до сих пор не знаком с твоей подругой? — спросил он, полуобернувшись к Верке.

— Во-первых, уже знаком, — буркнула та, — а во-вторых, она не по этой части, так что можешь не стараться.

— Не по этой? — в притворном изумлении приподнял светлые брови бандит Славик. — А по какой же, если не секрет?

— Я фотограф, — сказала Катя, осторожно отнимая руку.

— Но ведь фотограф — это профессия, а не пол! — воскликнул Славик. — Или я неправ?

— Отчего же, — сказала Катя, — правы.