Я вернулась обратно в центр и долго не могла вспомнить, где вообще находится церковь Возрожденного Христианства. Без сомнения, в моем подсознании нашлись тому причины. На уровне же сознания я была просто смущена и растеряна.

На углу одной из старых улиц стояла захудалая гостиница. Регистрацией постояльцев в ней занимались автоматы, а лифт музыкально скрипел и скрежетал. Я вошла в номер, который во многом напоминал лифт, с той лишь разницей, что в комнату умудрились втиснуть кое-какую мебель, легла на кровать и стала слушать город. Городской шум нынешнего Восточного был почти неотличим от шума Ареса, только здесь он был не столь громким и самоуверенным.

Той ночью я раз десять принимала душ. В номере было жарко, окна не открывались, кондиционер барахлил. Мне стало казаться, что в отеле нет никого, кроме меня, ни единого человека. Я ощутила себя одинокой, как никогда прежде, ибо теперь даже сама не могла составить себе компании.

Когда восходящее солнце подожгло Восточное, я лежала на кровати в отеле, потому что снаружи было слишком ярко, чтобы выходить, слишком жарко, чтобы отправляться на поиски ответов. Но может оказаться и так, что здешняя церковь закрыта после захода солнца. Я рассчитывала подождать в номере до сумерек, но мысль о том, чтобы провести весь день одной в этой комнате или о том, чтобы гулять ночью по сухим лугам, наполнила мою душу смутными страхами. Я не хотела пить сейчас — только не в Восточном, где все началось. Космолетчик был так щедр на подарки, а потом и парень из бара добавил свой «последний танец». Я могла продержаться на этом два или три дня, если буду беречься от солнца. Но одни сутки уже истекли, шел второй день.

Когда солнце стало клониться к западу, я надела широкополую шляпу и темные очки, спустилась вниз, покинула стены вроде бы безлюдного отеля и вышла на улицу. На мостовой лежали длинные незнакомые тени новых домов. Я спросила у кого-то, как пройти к церкви. Это было — как пересматривать заново фильм, который смотрела давным-давно, вспоминая повороты сюжета, только когда они происходят на экране. Там — перекресток, тут — угол лавочки, ныне зажатой со всех сторон громадами новостроек. Темные силуэты деревьев остались прежними, ограда тоже, хоть и поблекла от времени. Двери церкви автоматически распахивались, стоило к ним подойти.

Я не узнавала церковь, память подводила меня. Или же храм изменился до неузнаваемости. В простых, без украшений, белых стенах зияли разверстые раны витражей — словно спелые гранаты, зеленый дягиль и синяя тушь. Покров на алтаре был бело-голубой, как в Аресе, и истекали кровью бутоны роз в руках беломраморных ангелов с тусклой позолотой на опахалах крыльев. Благовония струились над алтарем, словно мираж. Дрожал язычок хрустальной лампады, показывая, что Бог — здесь. Но больше никого нет дома.

Я стояла на кафельном полу, напряженным взором окидывая интерьер храма. Сердце отчаянно колотилось, пока я искала на стенах огненные письмена: «Сабелла Кэй проклята во веки веков». Но никаких надписей не было, и лишь ангелы с розами служили напоминанием о письме Касси. Здесь точно не было никаких мраморных ангелов в те времена, когда мы с матерью сидели на этих скамьях среди других прихожан, с волнением ожидая, что божественный свет воссияет над нами и озарит наши души. Может быть, ангелы оживут и обретут дар речи?

Мраморные лица казались холодными и неживыми рядом с красными, как кровь, бутонами роз. Пустые каменные глаза смотрели на меня в ответ. Губы изваяний чуть раздвигались в полуулыбке. Когда Касси пришла сюда и благоговейно преклонила колени в проходе меж скамьями, с этих губ к ней слетела правда. Узри же уста Господа твоего…

И тут один из ангелов медленно приоткрыл рот.

Невозможно было поверить глазам. Я замерла, сердце пыталось выскочить из груди от невыразимого ужаса. Рот ангела раскрывался все шире и шире, как если бы он рычал, как если бы собирался укусить меня. Затем ангельские уста исторгли звук, высокий и пронзительный, от которого моя голова едва не раскололась надвое. Вопль ангела еще не смолк, как я присоединила к нему свой, неудержимый, но безнадежно опоздавший. Он прозвучал оглушительно, как и удар моей сумки о плитки пола.

Раздался глухой стук, затем шаги. Я ожидала увидеть ангела, бегущего прямо на меня с разверстым ртом, чтобы укусить. Но оказалось, что ко мне бежит человек. Лицо его было искажено безумием, длинные волосы бились по бокам, как серые собачьи уши.

— Умоляю вас! — произнес этот человек, до боли сжав мою руку, наступил на мою сумку и испуганно отпрыгнул. — Прошу вас! Успокойтесь!

— Ангел… — кажется, удалось выговорить мне.

— Это просто каллиопа, — сказал человек.

Я взглянула через его плечо. Рот ангела оставался широко открытым.

— Каллиопа, — повторил человек. — Наши ангелы соединены с органными трубами, и когда я играю, кажется, что они поют вместе с паствой. Хитроумное и весьма изящное устройство. Я всегда репетирую гимны по вечерам. Обычно церковь в это время пустует. Но, Господи, я напугал вас до полусмерти, да?

Мне было нехорошо, и вдобавок я чувствовала себя полной идиоткой. Я присела на краешек скамьи. Человек с прической как собачьи уши подобрал мою сумку и подал мне. Он предложил мне немного бренди, запас которого имелся в медпункте, я отказалась, и тогда он принес мне стакан воды из комнаты за алтарем.