— Почему? — единственное, что возникло в голове.

Не хотелось поддерживать его не совсем добрый розыгрыш, но пыталась, как могла. Улыбка еще сохранялась на лице. И я ждала, что вот-вот он рассмеется, скажет, что шутка, действительно, глупая, такому не бывать, и поздравит с праздником.

— Я не могу тебе объяснить. — небольшая пауза. — Думаю, другой парень, с которым ты будешь встречаться после, тебе сможет ответить, но не я…

Как не прислушивалась, не замечала в голосе сострадания. Илья был серьезен. И только тогда я начала осознавать, что он уже всё решил. И за себя, и за меня. Это не шутка. Это разговор-приговор, в котором один участник, заметно напрягаясь, пытался побыстрее завершить неприятную тему, чтобы окончательно и бесповоротно поставить точку. Обычную такую точку. Жирную. Для меня. Второго участника разговора. Разговора-приговора.

— Какое-то странное объяснение, не находишь? — попыталась его расшевелить.

— Другого у меня нет. — опять тишина.

— Хорошо. — согласилась с ним, впрочем, как всегда.

Ощутила, как загорелись щеки. У меня всегда так происходило, когда я теряла опору, уверенность и начинала нервничать. Попыталась прокрутить в голове какие-то вопросы, постараться не дать ему положить трубку сразу, как-то растянуть мгновения, придумать что-то еще. Понимала уже ясно, что, отключив через секунду вызов, мой любимый разорвет не только телефонную связь, но и нашу. Ту, которая, как я считала, будет длиться всегда.

Однако, в голове звенела пустота. Единственный вопрос, что при отрицательном ответе оставлял хоть какой-то шанс на «нас»:

— Ты заберешь свои вещи?

— Да. Завтра вечеров зайду после работы.

Шансов не оставалось. Совсем. Никаких.

Упёрлась взглядом в противоположную стену, не замечая её. Все еще до конца не веря, что этот телефонный звонок реален. Только вкус крови от прокушенной нижней губы заставил вернуться к разговору. Чётко понимала только одно. Мне до трясучки не хотелось показывать свою боль, которая уже давила на сердце.

Нельзя. Я сильная, и никто никогда не увидит, что так легко меня можно растоптать, а Он и подавно.

Да, решение принял Орлов. И я согласись. Опять же, как всегда. Потому что знала его слишком хорошо. Если Илья что-то решал, никогда не отступался.

А значит… Собралась, вдохнула поглубже и постаралась вытянуть разговор до конца. Без соплей и истерик.

— Хорошо. Я всё соберу…

— Спасибо.

Короткие гудки сообщили, что абонент прервал разговор, посчитав его завершенным. А я продолжала смотреть прямо перед собой остановившимся взглядом, ощущая, как за первой слезой уже спешили другие. Бежали и бежали. А я позволяла. Теперь было можно. Потому что никто не видел. Потому что я была одна. Теперь я могла побыть слабой.

Слабой. Никому не нужной. И совершенно раздавленной.

«С первым апреля тебя, Маришка! Классная шутка от любимого. Всё еще мною любимого, который решил стать не моим», — пронеслась в голове звонкая мысль и оборвалась немного истерическим смешком.

Илья действительно пришел на следующий день за своими вещами, которые я аккуратно собрала в два пакета. Там не было чего-то особо важного, но мне не хотелось иметь в своем доме хоть какого-то напоминания о прошлом. А Орлов стал именно таким.

При встрече не было выяснения отношений, заданных неудобных вопросов и преданных взглядов в глаза. Я держала себя в руках, решив раз и навсегда, что не покажу никому своей боли. Ни ему. Ни посторонним. Единственное, что пожелала, передавая пакеты из руки в руки, чтобы девушка, которую он выбрал вместо меня, сделала его по-настоящему счастливым, раз не смогла я. А потом, просто кивнув, развернулась и вошла в квартиру, заперев дверь. Как сползла по стенке, не чувствуя текущие по щекам слезы, и задыхалась от нехватки воздуха, пытаясь руками заглушить громкие всхлипы, почти не запомнила. Рассказала мамочка, которая очень сильно испугалась, застав меня в прихожей на полу.

Тогда родители мне очень сильно помогли. Своей поддержкой. Терпением и пониманием. И невмешательством. Нет. Мы не обсуждали произошедшего. Не обмусоливали тему, решая кто прав или виноват. Мне просто позволили переболеть. Выплакаться и пережить. Так, как я могла, как хотела, как умела.

Последующие недели были пустыми. Да и не особо запомнились. Разнообразием они уж точно не отличались, потому что я просто не выходила из дома. Этакие дни сурка. Сначала переживала истерики, заливая слезами подушку и глуша в неё свои вопли. Потом просто тихо плакала, но уже не постоянно. А когда накатывало особенно сильно. Случалось это тоже довольно часто. Потому что даже моя собственная комната помнила слишком много хороших моментов нашей пары. Затем мне хотелось тишины и покоя. И я сутками лежала на диване, смотря в потолок, жалея себя и ругая Илью. Потом картина восприятия менялась, и я уже обвиняла в произошедшем себя и оправдывала Орлова. Изо дня в день я перемалывала по крупицам каждый прожитый миг с Ильей, каждую нашу встречу, прогулку, валяние на диване, касания, объятия, понятные только нам шутки и перемигивания. Без него существование казалось нескончаемым адом. Без него я не жила. Разве можно назвать жизнью существование с разбитым сердцем? Возможно, это был юношеский максимализм, но душа кричала и корчилась в муках.