— О нет! Ты не превратишь меня в смертную!

— Захочу — превращу, — заверил я ее. — Так что давай не будем обострять, ладно? А теперь пойдем, представишь нас тому человеку, что гостит у тебя.

Нимфа не на шутку встревожилась:

— Что вам от него надо?

— Нам нужен консультант. — Я старательно подбирал слова. — Насколько я понимаю, он в этом деле специалист.

— Да? В чем же это он, интересно, специалист?

Я смерил нимфу взглядом.

— Ни в чем таком, что интересовало бы тебя. Но, боюсь, и ты его ничему научить не можешь. Как говорится, у вас нет общих интересов.

— Нет, есть! — возмутилась нимфа. — Мне только надо ему это доказать! Я не спускал с нее глаз.

— Но тебе это вряд ли удастся, верно?

Она покраснела и выкрикнула:

— Дело только во времени! Он же мужчина, не так ли? А всякий мужчина соблазнится мной, дай только время.

Фриссон за моей спиной жалобно мяукнул.

— А ты докажи, — огрызнулся я. — Познакомь нас с ним, но сначала выпусти моих друзей из клетки.

— Это с какой же стати? — взъерепенилась нимфа, по ее ноги сами пошли к клетке. Она не на шутку испугалась. — Как это? — воскликнула она. — Я этого не хочу!

— Зато я хочу, — нежно напомнил я. — Мое заклинание, помнишь?

— Ни один смертный чародей не властен надо мной! Тем более здесь, на моем собственном острове!

— Ну, это ты так говоришь, — все так же нежно промолвил я. — Мне очень жаль, что приходится так поступать, но на проведение длительного опыта у нас, боюсь, нет времени. — Фраза, спору нет, получилась лихая, да только опасаюсь, что объектом такого опыта, если бы он состоялся, был бы не кто иной, как я. — Ты только их выпусти, ну будь хорошей нимфочкой, ладно? А потом познакомь нас со своим гостем.

Мы миновали пропахший мускусом лес, оказались на лужайке, где среди прочих трав в изобилии росла мята, и увидели беседку нимфы.

Я не могу подобрать другого слова для описания этого жилища. Нет, наверное, с технической точки зрения это был дом, но, когда строят дом, деревья для постройки спиливают или рубят, а тут они просто рядышком росли, и пространства между ними можно было счесть чем-то вроде окошек. Вверху ветви сплетались между собой и образовывали прочную крышу, притом вечнозеленую. Зима тут явно выражалась не более чем в дождях, а от дождя такая крыша вполне защищала.

Ну, и еще, конечно, цветы. По каждому из древесных стволов вверх взбегала лиана, и каждую усеивали цветы всевозможных оттенков — голубые и лиловые орхидеи, алые и белые розы, желтые и оранжевые тыквенные цветы. Смотреть на беседку было радостно, а от цветочных ароматов кружилась голова.

Я просто представить себе не мог, как человек в такой атмосфере мог хоть чуточку работать, как мог помыслить о чем-нибудь, кроме секса.

Мы подошли к «парадной двери» — проему между двумя стволами, который был пошире остальных. Проем закрывала пышная ветка вечнозеленого дерева. Ветка отодвинулась, и мы оказались в спальне.

На самом-то деле в беседке, кроме этой спальни, других комнат и не было. Пол единственной комнаты усеивали горы подушек. Да, там имелся столик — низенький, чтобы удобно было лечь рядом и облокотиться на римский манер. Кроме столика, я заметил еще два предмета с горизонтальной поверхностью. Первый представлял собой скорее всего туалетный столик, а второй — шкафчик для вина. У дальней стены довольно большое пространство было отгорожено висячим ковром — вероятно, там располагалась гардеробная. Правда, хозяйка жилища не очень-то любила одеваться, так же как и те, кто был выткан на ковре.

Но большую часть спальни занимала огромная кровать с толстенным матрасом — такой мягкой и уютной кровати я в жизни не видел. Если на то пошло, казалось, что вся комната звала в эту самую кровать. Просто не верилось, что какой-либо мужчина может отказаться от всего этого.

Тем более странно было видеть около одного из «окон» письменный стол и табуретку, а на столе — свиток пергамента, залитый лучами солнца, а за столом — монаха в коричневом балахоне, увлеченно что-то пишущего гусиным пером.

Я смотрел на него.

Наверное, он почувствовал мой взгляд — а может быть, услышал, как мы вошли, а какой же мужчина мог удержаться от взгляда на Тимею? Но увидел-то монах не нимфу, а меня, Фриссона — исхудавшего, со впалыми щеками, увидел изможденного Жильбера. Монах изумленно уставился на нас. Лицо у него было округлое, черты приятные, однако тут и там залегли морщины страданий. В волосах, обрамлявших выстриженную тонзуру, серебрилась седина. Но вот он радостно улыбнулся.