Если бы Брент любил ее по-настоящему, он бы поверил ей, догадался бы без всяких объяснений, что на ней нет вины.

– Мне нужно позвонить, – сказала Ройс надзирательнице, добившись, наконец, чтобы та обратила на нее внимание.

– Будешь шестьдесят седьмой, – ответила та и снова вернулась к просмотру видеозаписи мыльной оперы.

Минуло три часа, прежде чем прозвучал заветный номер. Она позвонила Уолли и, прижавшись затылком к густо исписанной стене, выслушала послание на дядином автоответчике. Воспользовавшись тем, что надзирательница не отрывалась от экрана, Ройс набрала еще один номер – Вал, но и там наткнулась на автоответчик. Она попыталась придать своему голосу уверенности, но в нем все равно прозвучала мольба:

– Я все еще в тюрьме. Не знаю, что случилось с дядей Уолли. Мне нужна твоя помощь!

Только после обеда, по прошествии почти суток после ареста, надзирательница выкрикнула:

– Ройс Энн Уинстон!

Она метнулась к камере свиданий – пеналу с видеомонитором на потолке, заменявшим часового. Она ожидала увидеть дядю Уолли. Но ей был приготовлен сюрприз.

Только не Митч Дюран! Надзирательница втолкнула ее в пенал и захлопнула за ней дверь. Митч стоял у столика, на котором с трудом умещался его кейс.

– Твои друзья попросили меня защищать тебя. – Он указал ей на табурет. – Им не удалось разыскать твоего дядю.

Она упала на табурет, понимая, что положение ее хуже некуда. Вал и Талиа знали, как она относится к Митчу. Они никогда не обратились бы к нему, если бы не…

– Насколько плохи мои дела? Почему мне не предъявляют обвинение?

Митч уселся напротив нее – равнодушный профессионал, не ведающий сострадания.

– Абигайль Карнивали выжимает из твоего задержания максимум бесплатной рекламы. Сама знаешь, на следующий год она хочет баллотироваться в районные прокуроры. Она обожает, когда уголовники попадают в заголовки новостей, поэтому не предъявит тебе обвинение до истечения двух суток.

Господи, это же сущий ад! Она не хотела этого признавать, но присутствие Митча Дюрана стало для нее утешением.

– А что потом?

– Тебе будет предъявлено обвинение и назначена сумма залога. Твое дело получило слишком большую огласку, чтобы выпустить тебя под собственный залог. Мне потребуются твой паспорт и данные о залоговой стоимости твоего дома, чтобы узнать, покрывает ли она сумму залога.

– Мне вряд ли принадлежит больше половины фундамента, – сказала она, удивляясь спокойствию своего тона. Она не спала две ночи кряду, ей было нелегко сосредоточиться на разговоре. Тем не менее они договорились о залоге и о том, как он получит ее паспорт.

– Я беспокоюсь за дядю, – сказала она Митчу напоследок, когда надзирательница уже вела ее обратно в камеру. – Прошу тебя, узнай, как он.

Как предсказывал Митч, только к следующей полуночи, то есть перед самым истечением 48-часового срока, ей было предъявлено обвинение в краже в крупных размерах. Митч удовлетворил залоговые требования, сдав ее паспорт и документы на заложенный дом.

Снова облачившись в усеянное бисером платье, которым она раньше так гордилась, она ждала в помещении для освобождаемых, когда появится Уолли. За все время оформления ей не удалось переговорить с Митчем, но она полагала, что за ней приедет дядя. Вместо него перед ней предстал все тот же Митч. Легкая небритость свидетельствовала, что он не был дома с раннего утра.

– Ты звонил Шону Джеймисону? Что он сказал об Уолли?

– После аукциона твоего дядю никто не видел. – Приобняв ее за талию, он повел ее по пустому коридору.

– Куда мы идем?

– К служебному выходу. У главного собрались журналисты.

Разумно! Переодеваясь, она глянула в зеркало. Увиденное подтвердило худшие опасения: неопрятные космы вместо прически, темные круги под глазами – а ведь именно из-за них Ричард Никсон проиграл на выборах Джону Кеннеди. Впрочем, одного журналиста ей хотелось бы увидеть – своего дядю.

Позади здания кучка бездомных стерегла дорогой автомобиль Митча. Он расплатился с ними и усадил Ройс. Ее платье при этом задралось, открыв бедра больше, чем ей хотелось бы, однако она была слишком утомлена, чтобы спохватиться. В последний раз она толком выспалась в ночь перед аукционом – почти трое суток тому назад!

Сейчас она блаженствовала на сиденье из тончайшей кожи, принявшем формы ее тела. Она зажмурилась и не размыкала век, пока автомобиль не затормозил. Она ожидала, что он отвезет ее домой, но оказалось, что они подъехали к пиццерии мамаши Джо.

– Умираю от голода, – сообщил Митч. – Я ждал твоего освобождения с четырех часов дня.

Аромат пиццы напомнил ей о тошнотворной тюремной кормежке. Она заказала пирог с сыром и окороком и черный кофе; Митч ограничился пиццей со сложным наполнением, но без анчоусов. Она пила кофе и кусала пирог, испеченный, судя по черствости, еще в каменном веке.

– Тебе надо выспаться, – посоветовал Митч с набитым ртом. – Завтра мы встретимся и решим, как действовать дальше.

Она сделала глубокий вдох, чтобы прочистились мозги; у нее кружилась голова, она никак не могла сосредоточиться. Она надеялась, что важный разговор удастся отложить, но сейчас видела, что это невозможно.