Шрифт:
– Да, сэр.
– Хейнс повернулся к выходу.
– Ричард.
– Барент натягивал синий кашемировый блейзер.
– Вы все еще считаете, что шериф Джентри и этот психиатр...
– Ласки, - подсказал Хейнс.
– Да.
– Барент улыбнулся.
– Вы все еще считаете, что контракты этих джентльменов следует официально порвать?
– Считаю.
– Хейнс нахмурился и продолжил, осторожно выбирая слова:
– Джентри очень сообразительный малый. Слишком сообразительный. Сначала я решил: он расстроен из-за убийств в “Мансарде” потому, что они подорвали его репутацию в округе, но потом убедился, что он воспринял их как нечто задевающее его лично. Тупой, толстый деревенский полисмен, вот и все.
– Но сообразительный.
– Да.
– Хейнс снова нахмурился.
– Я не уверен насчет Ласки, но, по-моему, он слишком.., слишком глубоко в это вовлечен. Он знал мисс Дрейтон и...
– Хорошо, - кивнул Барент.
– Насчет Ласки у нас могут быть и другие планы.
– Он посмотрел на агента долгим взглядом.
– Ричард...
– Да, сэр?
Барент соединил кончики пальцев.
– Я давно хочу вас спросить, Ричард. До того, как мистер Колбен вступил в Клуб, вы уже несколько лет работали на него. Ведь так?
– Да, сэр.
Барент коснулся нижней губы сложенными домиком пальцами.
– Вопрос, который я хочу задать, Ричард... Почему? Агент нахмурился: он не понял, о чем идет речь.
– Я имею в виду, - продолжал Барент, - зачем делать все эти вещи, о которых Чарлз вас просил?.. И теперь еще просит... Ведь у вас есть выбор.
Лицо Хейнса прояснилось. Он улыбнулся, демонстрируя идеальные зубы.
– Ну, наверно, мне нравится моя работа... Это все на сегодня, мистер Барент?
Барент с секунду внимательно смотрел на него, потом кивнул.
Через пять минут после того как Хейнс ушел он вызвал пилота по внутренней связи:
– Дональд, взлетайте. Я бы хотел полететь к себе на остров.
Глава 10.
Чарлстон, среда, 17 декабря 1980 года.
Сола разбудили голоса детей, игравших на улице, и несколько секунд он не мог сообразить, где он находится. Не в своей квартире, это точно. Он лежал на складной кровати под окном с желтыми занавесками. На секунду эти желтые занавески напомнили ему их дом в Лодзи, крики детей вызвали в памяти образы Стефы и Йозефа...
Нет, дети кричали слишком громко по-английски. Чарлстон. Натали Престон. Он вспомнил, как рассказывал ей вчера свою историю, и почувствовал смущение, словно эта молодая черная женщина видела его нагим. И зачем только он рассказал ей обо всем этом? После стольких лет... Почему?
– Доброе утро.
– Натали заглянула в дверь с кухни. На ней был красный шерстяной балахон и узкие джинсы.
Сол сел в постели и потер глаза. Его рубашка и брюки, аккуратно сложенные, висели на боковой спинке дивана.
– Доброе утро.
– На завтрак яичница с ветчиной и тосты. Сойдет?
– В комнате запахло свежемолотыми кофейными зернами.
– Великолепно, - сказал Сол, - только ветчина - это не мое.
Натали сжала руку в кулак и сделала вид, что лупит себя по лбу.
– Ну конечно, - воскликнула она.
– По религиозным мотивам?
– Нет, из-за холестерина.
За завтраком они говорили о пустяках - о жизни в Нью-Йорке, об учебе в Сент-Луисе, о том, что это значило - вырасти на юге.
– Это трудно объяснить, - сказала Натали, - но почему-то жить здесь проще, чем на севере. Расизм тут еще жив, но... Я не уверена, что смогу правильно выразиться... Он меняется. Возможно, люди на юге так давно играют каждый свою роль, и в то же время им теперь приходится меняться... Может, поэтому они ведут себя более честно. На севере все принимает гораздо более грубые и подлые формы.
– Я не думал, что Сент-Луис - северный город, - улыбнулся Сол. Он доел тосты и теперь попивал кофе. Натали рассмеялась.
– Нет, конечно, но он и не южный город. Наверно, это просто нечто среднее. Я больше имела в виду Чикаго.
– Вы жили в Чикаго?
– Я провела там часть лета. Папа устроил меня туда на работу через старого друга из “Чикаго Трибьюн”.
– Она замолчала, неподвижно глядя в чашку.
– Я понимаю, вам трудно, - тихо сказал Сол.
– На время забываешься, потом случайно упоминаешь имя, и все наплывает снова...
Натали кивнула.
Сол посмотрел в окно на длинные листья низкорослой пальмы. Окно было приоткрыто, и сквозь сетку дул теплый ветерок. Трудно даже поверить, что сейчас середина декабря.