– Вам не трудно сходить посмотреть, где она? – спрашиваю я.

Она идет и после короткого отсутствия возвращается с озабоченным выражением на лице.

– Она закрылась в кабинке и не отвечает, – говорит она. – Надеюсь, ей не стало плохо.

Я влетаю в туалет и начинаю трясти закрытую дверь.

– Япакса, любовь моя! – кричу я.

Тишина. Я без колебаний выбиваю плечом задвижку двери. Проклятье! (как написали бы в романе прошлого века). Моя подруга по дивану лежит на полу туалета бледная, с закрытыми глазами. Сую руку под ее блузку проверить, бьется ли сердце. Увы, увы, увы! Оно молчит. Малышка мертва. Вот непруха! Я быстро осматриваю ее и не нахожу никаких подозрительных следов. Она умерла сама.

Восхищаюсь присутствием духа и сообразительностью работников этой жральни. Официанты с завидной корректностью уносят Япаксу в квартиру владельца ресторана, расположенную в соседнем доме. Вызываем районного врача. Он приходит, констатирует смерть и заявляет, что малышка умерла от эмболии. Он нам советует по-тихому увезти ее, чтобы избавить хозяина ресторана от неприятностей с правоохранительными органами. Ее кладут в мою машину, и я гоню в морг. Мне кажется, необходимо произвести вскрытие.

А вы как считаете?

Странная ночная прогулка, вы не находите? Тело моей прекрасной Япаксы прислонено к спинке сиденья и изредка падает на меня. Тогда мне приходится поправлять ее локтем. Настоящий кошмар. Наконец я довожу мою пассажирку до морга, звоню судмедэксперту и прошу его срочно произвести вскрытие. Возможно, малышка действительно умерла от эмболии, но мне это кажется сомнительным.

– Ваше заключение передайте мне завтра по телефону, доктор, – говорю я.

Я быстро покидаю зловещее место и захожу в первое же бистро проглотить двойную порцию водки. Решительно, малышке было на роду написано не дожить до конца этого дня. Ее отпуск закончился. Сейчас она разговаривает наверху с бородачом. Надеюсь, он не будет к ней особо придираться из-за ее грехов – они у нее так хорошо получались!

Я выпиваю еще одну двойную порцию водки, но и это не согревает мне душу. Иногда мне хочется биться головой о стенку.

– Ну что же! Можно сказать, что вы влезли в чертовски запутанную историю! – заключает Старик.

Он соединяет руки на бюваре, смотрит на свои розовые ногти и вздыхает:

– Мы ведем расследование, находясь на краю пропасти, и не можем сделать ни единого шага.

– Что насчет погибших прошлой ночью? – спрашиваю.

– Нас попросили сделать вывод, что преступление совершено ворами, которых застали на месте преступления.

– Кто об этом попросил?

– Генеральный консул. Он лично позвонил мне сегодня утром.

– И не дал вам никаких объяснений?

– Он и не должен мне их давать. Ему прекрасно известно, что дипломатический корпус, особенно у нас, пользуется всеми привилегиями.

– Но все-таки у них нет привилегии расстреливать пациентов в больницах, молодых женщин у них дома и ажанов при исполнении служебных обязанностей, равно как и выбрасывать из окон стекольщиков, настоящие они или фальшивые! – взрываюсь я.

Старик жестом успокаивает меня.

– Конечно, нет, – соглашается Безволосый, – но центр расследования находится в консульстве, а это запретная территория.

– А если я проникну на эту запретную территорию, патрон?

Он энергично мотает головой.

– С меня хватит и прошлой ночи! Берюрье застрелил двух членов персонала, этого достаточно!

– Эти члены собирались меня убить, позволю вам заметить. Деталь, может, и малозначительная, но считаю нужным о ней напомнить.

– Вы проникли в консульство путем взлома! – Замечает Старик.

Честное слово, сейчас мы с ним опять начнем грызться.

– По-вашему, дело надо закрыть? Он хмурит брови.

– Разве я сказал что-нибудь подобное? Нет, мой дорогой, я просто прошу вас действовать покорректнее, соблюдая правила игры. А они требуют, чтобы вы игнорировали консульство.

– Консульство ладно, но не личное жилище консула.

– Что вы этим хотите сказать?

– Я только что порылся в телефонных книгах. Очень поучительное чтение, господин директор. Консул живет в Рюэй-Мальмезон, точь-в-точь, как Первый.

– Какой Первый?

– Первый консул, иначе называемый Бонапартом! Старик никогда не любил хохм, особенно в критические периоды. Моя шутка ему совершенно не понравилась.

– Прошу вас, мой дорогой, без каламбуров... Я продолжаю улыбаться, что сдерживает мое желание вылить ему на котелок содержимое его чернильницы.