Берг придвинулся.

– Ну вот. От мужа она скрыла. Говорила, что торгует на базаре, берет на комиссию вещи. Девочка выжила. Время пошло другое, стало легче. Так вот и тянулось до прошлой зимы. А зимой адвокат попался на темном деле, его потянули, а за ним и всех. И сестру притянули. Муж узнал. Он человек неприятный, крутой. Очень принципиальный человек. Даже дочку в суд водил.

Еще до суда подал в загс заявление о разводе, девочку оставил себе. Я с ним говорил. "Ну что ж,- это его слова мне,- Нинка должна забыть свою мать". Сестру он уже не любил. Знаете - химик, химическая душа. Сестру, конечно, оправдали, приговорили к общественному порицанию. В предварительном заключении она просидела два месяца. Что было у них - не знаю. Он ее в дом не пустил. Потом вот приехал в Одессу, женился на другой, получил место на заводе. Сестра приехала следом за ним, жила у меня, убивалась из-за девочки, даже хотела ее украсть. Насчет кино вы знаете?

– Да, знаю. Когда вы уходите в рейс?

– Недельки через три.

– А как девочка, помнит ее?

Вопросы Берга были бессвязны. Левшин бубнил, глядя под стол, разговор его, видимо, мучил.

– Девочке шесть лет. Конечно, помнит. Очень грустная девочка. Жалко ее, знаете...

Левшин поморгал глазами, отвернулся.

– Не сердитесь на меня,- сказал Берг.- Я лезу не в свое дело, но понимаете... нехорошо все это. Неужели так все и останется?

Левшин молчал, сгорбившись.

– Я бы взял,- сказал он тихо,- да ведь я плаваю. Не на кого ее оставить.

– А он отдаст?

– По суду отдаст.

– Тогда будем судиться.

Обручев оглянулся.

– Тогда будем судиться,- повторил Берг.- Сегодня я поеду к доктору. Надо узнать все точно и действовать.

Вечером Берг поехал к доктору. Он узнал, что больной лучше. Спокойно, даже небрежно он передал доктору свой разговор с Левшиным.

– Она сейчас почти нормальна,- сказал доктор, раздумывая, - может быть... знаете, сильное средство, но оно может оказаться спасением. Вы беретесь привезти девочку?

– Я берусь вернуть ее совершенно.

Доктор был смущен. Он ходил по комнате, мычал. Казалось, он не верил. Потом согласился:

– Ну ладно, действуйте. Благословляю. Страшновато, но хуже не будет.

На следующий день Берг поехал с Обручевым для очистки совести на Аркадийский пляж. Лежа на горячем песке, Обручев сказал:

– Вы закрутили сложную махинацию. В чем дело?

– Маленькая вивисекция. Тема,- глаза Берга потемнели от гнева,- тема для сентиментального рассказа, господин Марсель Пруст.

– Что с вами?

– Ничего. Как вы думаете, вивисекция существует для блага человечества?

– Пожалуй.

– А ваша аккуратная гуманность?

Обручев пожал плечами.

– Не будем ссориться.

Но Берг не унимался.

– Гуманист,- сказал он насмешливо.- Вы не замечаете человеческих страданий потому, что это, видите ли, неделикатно. В какой-то глупой книжке я прочел рассуждение о высшей деликатности. Примерно там сказано так. В комнату, где сидят несколько человек, входит женщина. Глаза ее заплаканы. Деликатные люди делают вид, что не замечают этого. Но человек деликатный в высшей степени должен уступить ей место спиной к свету, чтобы ее заплаканные глаза не были даже заметны. А грубиян и вивисектор постарается узнать и устранить причину ее слез.

Обручев поморщился.

– Вы раздражены, перегрелись на солнце. Пойдем лучше в воду.

Раздражение Берга быстро прошло. Обратно они шли по Французскому бульвару. Берег вдали обрывался; над ним дрожала синеватым угаром жара.

– Я могу быть добрым только назло,- говорил Берг, к великой радости Обручева.

Мысли его о Берге блестяще подтверждались. Берг хитро улыбался. Его не оставляла уверенность, что все удастся как нельзя лучше. Эта уверенность много раз выручала его из запутанных положений и вызывала необычайное раздражение у людей, настроенных пессимистически.

Суд состоялся через неделю. В засаленной комнате было уныло, и все краски, казалось, погасли. Здесь, в суде, особенно болезненно ощущались яркость и шум жизнерадостных улиц.

Нелидов - высокий, белокурый и злой - сидел на скамье и читал газету. Его голова в кудряшках, тонкие губы, ноги в коричневых крагах были не нужны здесь, на юге, в кружащемся потоке белых одежд, ярких губ, веселого гомона.

Судьи вышли торопливо. Один из них был с костылем. Председатель пробормотал, заикаясь и как бы засыпая в конце каждой фразы, заявление Левшина. Он подозвал единственного свидетеля, доктора Павла Ивановича, и, глядя поверх его головы, произнес скороговоркой:

– Свидетель, вы предупреждаетесь, в случае ложных показаний - будете отвечать закону. Выйдите из зала.

Начало не сулило ничего хорошего. Девочку судья называл "гражданка Нина Нелидова", листал дело с нескрываемой досадой. Очевидно, всех в мире он считал сутягами и не мог понять, во имя чего капитан требует отдать ему девочку, зачем ему это нужно и зачем в это дело запутался известный общественник врач.

В мозгу судьи, по догадкам Берга, не существовали такие слова, как "любовь", "материнство", "страдание"; вместо них бродили серые, как крысы, слова: "иждивение", "вменяемость", "половое влечение", "расторжение брака" и "уплата алиментов".