– Вы не комсомолец?
– спросил он Берга.

– Нет, вышел из этого возраста.

– Боюсь комсомольцев.

Левшин захохотал, поперхнулся кофе.

– Один комсомолец меня до того довел,- видеть их не могу.

И фамилия у него, знаете, такая противная - Бузенко. Он юнгой у меня плавал на "Виктории". Изволили, должно быть, видеть - паровая шаланда. Мачты в гнездах качаются, на ходу играет, течет,- одно счастье, что машины работают. Я на "Виктории" пять лет плавал, теперь вот в отставке.

В двадцатом году мы в Евпатории грузили казенную соль. Днем грузили для государства, ночью - для себя. Полный форпик солью набили. То время, знаете, какое было, идешь в рейс, а тебе дают в паек дюжину пуговиц и коробку синьки - вот и вертись! Погрузили, пошли. В Севастополе, вижу, Бузенко мой подался скоренько в город. Ну, думаю, наведет фараонов, гадюка. Что сделаешь, соль в воду не выкинешь. Смотрю,- идет, холера, а за ним особисты со шпайерами. Привел.

"Вот, говорит, они (это я, значит) совместно с командой воруют народную соль. В форпик пудов пятьдесят наклали".

"Веди, говорят, показывай". Веду, а у самого ноги дрожат. Открываю форпик - и что же вы думаете,- пусто!

.. ..Кузнецов вытаращил табачные глазки, захохотал и развел руками.

– Пусто! По полу только соленая жижица плавает. А в борту у пола дыра в фут диаметром. Она, знаете, "Виктория" моя, проржавела, якорь сбоку висел, в дороге прихватила свежая погода,-якорь мотался, мотался и пробил эту самую дыру. Соль всю начисто смыло. И жалко, и рад.

"Вот, говорю, какой ты, Бузенко, подлюга, на товарищей и на своего командира ложно донес!"

Ушли особисты, а Бузенко говорит: "Вы разоряйтесь не очень сильно, потому я комсомолец". Но, однако, притих.

Решил, я его сплавить. Только как? Ядовитый народ и опасный. Идем мы в Мариуполь. Штормуем. Смотрим - в проливе треплется дубок, на полмачты поднят стул,- это у них, пацанов, вместо флага, обозначает сигнал бедствия. Подходим. Они, дураки, наклали полную палубу мешков с ячменем,- их, естественно, заливает. А у меня команда - бандиты. Мои ребята кричат: "Даешь половину ячки, тогда будем спасать!" Те кричат: "Даешь, растудыть вас в три господа!"

Взяли их на буксир, поволокли. Погода к вечеру стихла,- в море половину мешков и перегрузили. А Бузенко я послал на дубок: иди, говорю, будь там вместо шкипера, следи за порядком.

Под Мариуполем дубок отпустили,- уж очень они взмолились,- им в Ахтары было надо. Перед тем составили акт, заставили шкипера подписать. В акте указано, что особое геройство при спасении гибнущего дубка выказал юнга Бузенко. В Мариуполе я акт - в управление порта, копию - в союз, при акте бумагу.

В ней пишу: "Ввиду особого геройства Бузенко и выдающихся заслуг ходатайствую о назначении его матросом на пассажирский пароход Крымско-Кавказской линии".

Повеселели все. Ясно - уберут Бузенко. У нас героев любят. Проходит три дня,- на четвертый бежит ко мне Бузенко, рожа как самовар. "Отличили, говорит, Петр Егорыч". Я даже перекрестился. "Куда ж тебя теперь?" А он, понимаете, вынимает часы и кидает на стол. А на часах выгравировано: "Юнге Бузенко от Мариупольского районного комитета водников за спасение погибающих".

Тьфу! Будь ты проклят. Остался.

Но я жду случая. Идем в Одессу, прошли уже Большой маяк, вдруг слышу Бузенко ревет на палубе: "Мина с правого борта". Я даже вспотел, выскочил на мостик. Стали удирать. Действительно, близко плывет какая-то штуковина. Посмотрел в бинокль - бревно! Но я молчу,- пусть их думают, что мина. Пришли в Одессу. Я моментально рапорт начальнику порта и копию в союз. "Доношу, мол, что лишь благодаря исключительной бдительности матроса Бузенко (он у меня матросом уже заделался) было избегнуто столкновение с миной и гибель судна. Ходатайствую о переводе Бузенко, ввиду выдающихся заслуг, матросом первой статьи на пассажирский пароход Крымско-Кавказской линии".

Ждем. Теперь уже уберут, никто не сомневается.

Проходит так дня четыре, вижу - бежит Бузенко, рожа как самовар, кричит: "Везет мне, Петр Егорыч!" Вытаскивает из кармана бумагу назначение - и дает мне. Читаю... и что бы вы думали (Кузнецов всплеснул руками), в бумаге написано: "Ввиду заслуг и, одним словом, прочей хреновины, матрос Бузенко назначается профуполномоченным Черноморского союза водников на судне "Виктория". Я даже плюнул. "Ну, говорю, и зануда же ты, Бузенко, везет тебе, как сукиному сыну!"

И вот, представьте, потом до конца с ним плавал - и ничего. Ругались только помаленьку.

Кузнецов пытался начать новую историю, но Левшин прервал его:

– Погоди, Петр Егорыч, оставь до следующего раза. Всего не перескажешь.

Кузнецов занялся Обручевым. Рассказал, что жить на пенсию трудно, приходится подрабатывать - делать модели пароходов, яхт, крейсеров и сдавать на комиссию в игрушечный магазин. Левшин говорил тихо Бергу:

– Вы уверены, что это излечимо? Она мне сестра только по матери. История, знаете, тяжелая. В девятнадцатом году у нее родилась дочка. Время было корявое - ни молока, ни хлеба, а ребенок первый. Отец бился как рыба об лед, он корректором служил в типографии в Москве, но толку было мало. У сестры не хватает молока, девочка вот-вот умрет. Была у сестры знакомая, бывшая генеральша. На Смоленском торговала простынями, бельем,- вообще барахольщица. Сестра пошла к ней, просит,- найдите мне хоть какой-нибудь заработок, я готова на улицу идти. Старуха нашла,- правда, предупредила, что работа рискованная: скупать золото и ценности для заграницы. Познакомила ее с каким-то бывшим адвокатом. Адвокат этот был вроде поверенного у американской шайки.