Не дав толком вытереться, руками надавил ей на плечи, заставляя опуститься на колени.

– Покажи мне все, чему тебя научили, моя маленькая пантера – придвинул рукой ее голову к паху, намекая, что хочу получить от нее, и вздрогнул, ощутив ее руки и губы на члене. Тот моментально стал твердым…

В том, что она сейчас делала, была изумительная смесь пьянящей голову сладости власти над ней и столь же хмельной умопомрачительной терпкости пьянящего удовольствия от движений ее шершавого языка, ласкающего его член.

То, что всегда вызывало раздражение и презрение в этот раз действовало на него, как сильнейший афродизиак. Чувствуя под рукой ее податливое тело, вдыхая запах ее желания, вспоминая ее реакцию на поцелуи и ласки, он с каждым мгновением возбуждался все сильней и сильней. Чувственная, отзывающаяся на малейшую нежность и невероятно сладкая.

Ее осознанная покорность дразнила и пьянила разум, будя в нем жажду заменить эту ее осознанность на одурманивающее ее разум влечение. Он хотел, чтобы она покорялась ему не по договору, не головой, а плавясь вместе с ним в горячечном пламени страсти, чтобы стонала и извивалась под ним от неприкрытого удовольствия, чтобы... что? Любила его? Да!

Впервые ему хотелось обладать женщиной целиком, чтобы она принадлежала ему вся, чтобы ее тело, мысли, желания, ее сердце и душа были добровольно положены ею к его ногам, чтобы она жила им, дышала им…

Одного ее тела ему было мало!

Его настолько потрясла своя реакция, откуда вдруг возникли эти абсолютно не свойственные ему мысли? Что это на мгновение даже остудило его и охладило голову, но стоило ему опустить взгляд на тоненькую фигурку у своих ног, почувствовать, как ее горячее дыхание, обжигает его пах, и волна желания вновь накрыла его, стремительно поднимаясь вверх, достигая вершины, готовая выплеснуться наружу. Ухватившись за короткие прядки на голове, он притянул ее к себе, стремясь оказаться глубже, еще глубже, как можно глубже в ней и с протяжным стоном излился ей в горло.

Словно одержимый он вновь и вновь брал ее, с наслаждением оглаживая и выцеловывая грудь, живот, спину, желая чувствовать, как она прогибается и подрагивает под ним охваченная возбуждением, слушая ее стоны и тихие вскрики от острого наслаждения.

Под утро, подтянув Азуми как можно ближе, прижав ее к себе рукой, он уснул, чувствуя во всем теле сытую усталость, и так и не выйдя из нее.

Азуми

Я наблюдала, как всходит за окном яркая полная луна, смотрела на растекающуюся за окном ночь и ждала… ждала, как и положено правильной кейнаши, ждать своего господина. Каким будет его отношение ко мне? Останусь ли я пленницей в его доме или он позволит мне выходить в город? Что пожелает от меня – только постель или захочет, чтобы я развлекала его танцами и беседами? Будет стыдится и прятать от друзей или, наоборот, станет показывать всем, как диковинную зверушку? … От всех этих мыслей, от полной неопределенности на сердце было тревожно.

После торгов почти вбежав в дом, господин Кейташи опустил меня в кресло в какой-то комнате, и тут же, на ходу давая распоряжения прислуге, поспешил на выход, так и не сказав мне ни слова.

Время тянулось и тянулось, я уже успела принять душ, размяться, осмотреть все шкафы и шкафчики в комнате, поужинать, заглянула во все двери и заскучала окончательно. Ложиться не стала, боясь уснуть и пропустить приход господина Кейташи. Можно ли мне выходить из комнаты, и куда в этом доме можно ходить, а куда нельзя, я не знала, поэтому тихо ходила из угла в угол, ожидая появления кугэ Оокубо.

В комнате, которую правильнее будет называть спальней, не было ни одного лишнего предмета, кровать, туалетный столик, два кресла. Роскошная шкура какого-то огромного животного на полу. Ни книжки, ни статуэтки, ни листочка с карандашом, похоже, в ней никогда никто не жил. Одна дверь из комнаты выходила в роскошную ванную, другая в гостиную, а третья в огромную, абсолютно пустую гардеробную.

Вот гостиная была жилой, это ощущалось в таких мелочах, как придвинутое ближе к камину одно кресло, откинутый край шторы, чтобы было с дивана видно подъездную дорожку, слегка потертый в центре деревянный пол. Напротив моей спальни в гостиной располагалась дверь, в еще одну спальню. Одного беглого взгляда от порога было достаточно, чтобы понять, что спальня это мужская, и в ней точно живут.

Побродив по гостиной, вновь вернулась к себе.

Когда вечер стал плавно перетекать в ночь я расположилась у окна, любуясь видом подсвеченного луной ночного города. Мысли перескакивали с прошлого на настоящее, с настоящего в будущее…

Звук открываемой двери раздался неожиданно, я уже решила, что сегодня кугэ Оокубо ко мне не придет. Развернувшись к нему лицом, замерла, ожидая каких-либо указаний. Однако мужчина молчал. Задержавшись лишь на мгновение у двери, чтобы найти меня взглядом, в котором полыхало неприкрытое желание, он быстро преодолел расстояние от двери до меня и так же молча остановился напротив. Сейчас он явно ожидал от меня не беседы. Как нас учили на занятиях, я принялась медленно раздевать его, от волнения закусив нижнюю губу.

Расстегнула рубашку, скользнула ладонями по груди, пробежалась по бокам и спине и спустилась к поясу брюк. Он был красив и гармонично сложен, от него пахло морем, морозной свежестью и чем-то неуловимо мужским. Трогать его мощную грудь, водить руками по крепкой спине было приятно, это совсем не походило на то, когда трогаешь бездушный манекен. В груди начало разгораться что-то волнительно предвкушающее, сердце забилось еще быстрее. Волнение, смешиваясь со страхом и предвкушением, рождало непонятные, неизвестные мне раньше, ощущения.