Да, с чувством юмора у медиков сложные отношения…

— Именно.

— Черт с вами, я уже на все согласен.

— Там есть и другая сюжетная линия, — усмехается она. — Очень красивая и романтичная.

— Супружеской измены, в результате которой все трое погибли? Да уж, красиво, ничего не скажешь! Вы же видели кучу искореженных тел под обломками. Слышал, это вы меня вытащили. Значит, и на менее везучих насмотрелись. Ну и как, красиво было?

— Мы с вами говорим абстрактно, о литературе.

— А в реальности?

— А в реальности смерть безбожно отвратительна, — с неприкрытой ненавистью выплевывает мой доктор. И даже если бы после этого мне было что ответить, я бы не рискнул.

Жен

Я от него устала. От своего английского пациента. Он умен. Стоило бы догадаться, ведь он видный деятель и, кажется, человек хороший, но в душу не только лезет, а еще и ковыряется. Так и хочется крикнуть: «Нечего там искать, я тебе не друг и не родственник!». Зачем ему знать меня и обо мне? Чтобы мы потом разошлись в разные стороны, а я скучала? Ну не из тех я, кто может сойтись, вывернуть душу наизнанку, а затем и не вспомнить. Интроверты тяжело открываются, а потому, по итогам пары дней в компании полностью пришедшего в себя Харитонова, я чувствую себя хуже, чем после восьмичасовой операции. Он чужак, самозванец. Я даже с братом не говорю о слишком личных вещах — а ведь ближе Яна у меня никого, — но Харитонова недавнее знакомство не останавливает!

Возможно, чтение — не такой плохой способ скрасить наш общий досуг. На время литературного сеанса Кирилл перестанет терзать меня кошкой-девятихвосткой (плеть с девятью и более хвостами, обычно с твёрдыми наконечниками, специальными узлами либо крючьями на концах, наносящая рваные раны), скроенной из пронзительно-острых вопросов. Ранит ведь. Об операциях говорит, о смерти. И проницательный ужасно. Боюсь, к концу своего пребывания здесь он составит мой психологический потрет почище аналитика Павлы.

ДТП переполошило все хирургическое отделение. Полагаю, Капранов уже вовсю оперирует… с новой девочкой-ординатором. И я ужасно, по-черному, ревную. С парнями встречалась — подобного не испытывала, а тут хочется за волосы мерзавку выволочь из операционной. Мои пациенты. И Капранов мой! Да… да у нас с ним было столько, что он обязан на мне жениться! В смысле хирургически, а то ведь напридумываете еще…

Так вот, у нас столько всего было: фораминотомия, краниотомия, микродискэктомия (не гуглим, это названия операций и ввернуты романтики ради)))… просто рррр! А он теперь с маленькой блондиночкой, и, наверное, даже зашить пациента ей позволит. Нет, это выше моих сил! А вдруг… а вдруг он выберет своим ординатором ее? Я понимаю, что являюсь его любимой игрушкой по множеству причин, первой из которых стоит мое криминальное происхождение, над которым можно хоть всю жизнь потешаться, но все-таки в операционной она, а не я! И, кстати, я там появляюсь еще не скоро. За это время можно несколько раз успеть влюбиться в совершенно иные пальчики…

Зачем я пришла сюда? Стою и наблюдаю за тем, как Капранов обучает новую претендентку на звание своей любимицы. Мрачно наблюдаю за девушкой, которая прижигает сосуды. Действует быстро, четко, движений минимум — не к чему придраться. Она младше меня на год, и я не очень хорошо ее знаю. Никой, вроде, зовут, а в остальном чистый лист. Ну как так? За что мне все это? Пытаюсь обнаружить в себе способность сверлить в людях дыры одним лишь взглядом, но та либо хорошо прячется, либо мистицизм встречается только в столь горячо любимых Харитоновым книжках.

— Принцесска, ты что, сбежала от Счастливчика? — Мое присутствие, разумеется, не остается незамеченным. Но общаться с Капрановым и его новым оружейником я не намерена! Интерком отключен, и так и будет! — Ты ему так и не растрепала наш чудный план?

Хмурюсь. А дело вот в чем: как выяснилось, Капранов и Харитоновы-старшие говорят на одном языке, и они в обход Павлы разработали собственный план, согласно которому сначала Кириллу сделают пластику, потом еще больший пиар (он же теперь не просто меценат, а несчастный и слепой меценат — почти святой!), и только в конце, под вспышками фотокамер, вернут зрение! Не знаю, как им такое вообще в голову пришло, но это просто офигительная наглость. И предполагается, что вот на это я должна уговорить своего английского пациента? Да он же ненавидит каждый миг своей слепоты! Дудки! Их идея — пусть сами и разбираются. Единственное, в чем я согласна помочь — потянуть время, зачитывая вслух историю разбившегося летчика (отсылка к английскому пациенту).

— И чего ждешь, думаешь мы его изменим? Не дождешься. Давай, топай и расскажи. Ты же у нас с ним близка, как никто.

Блондинка тоже запрокидывает голову и смотрит на меня, словно пытается понять, что значили слова Капранова. Или, скажем, не за связь ли с пациентом меня отстранили от операций. Но… я, кажется, упоминала уже Яна, да? Благодаря этому индивиду я толстокожа к подавляющему большинству провокаций.

— Микроскоп, — велит Капранов медперсоналу, и это знакомое, почти родное, слово заставляет сердце кровью обливаться. — Елисеева, ты все еще здесь? Серьезно, собираешься смотреть, как я останавливаю простейшее кровотечение? Тоска-то какая. Не то, что реакция пациента на веселенькие новости.

Сдавшись, все-таки подхожу к интеркому и нажимаю на кнопку:

— За пять тысяч сами расскажете?

— Серьезно? Думаешь, тогда соучастником не признают? И надеешься, что он не станет тебя винить? — восхищается Андрей Николаевич, а на меня начинают таращиться уже все. Потому что никто даже не догадывается, что такого напридумывал наставник.

Да уж, с такими, как Капранов, откупишься, пожалуй. Однако через пару минут:

— Елисеева, ты что, серьезно дашь мне пять косарей за хреновые новости для пациента? Ну ты совсем с ума сошла. — Пожимаю плечами. А что? За все в этой жизни приходится платить, а за странные желания — тем более. — Слушайте, я придумал новую загадку: без рук, без ног, без глаз, а принцессе под кожу влез. Кто это? Правильно, Счастли-ивчик! Пейте, дети, молоко, будете… — пауза. — Елисеева, придумай мне сюда рифму!