Оказывается, что ближе всех к спальне ванная комната, но как бы мне ни хотелось там задержаться, я не уверена, что сейчас это уместно. Потому, полюбовавшись на ванну, которая так и манит, закрываю дверь и иду дальше восхищаться интерьером. Больше всего мне запоминается кабинет. Думаю, что Кирилл проводит там много времени, поскольку каждая вещь в помещении так и дышит моим английским пациентом. Место настолько личное и мужское, что кровь приливает к щекам. Будто зашла на запретную территорию.

Самой последней в череде комнат оказывается кухня-студия. Как и ожидалось, Кирилл уже там. Сидит за столом, книжку читает, не обращая внимания на плиту, где уже намечается крошечная катастрофа.

— Знаешь, по кулинарной части я полный профан, но, судя по запаху, у тебя что-то подгорает, — нарушаю я уединение мужчины.

Вот только слова достигают эффекта не сразу: Кирилл не подпрыгивает и не бежит снимать что-то с плиты, а просто на меня смотрит. Словно любуется. Это так странно. Спорю, сама бы я уже рванула за огнетушителем… Впрочем, я бы бросилась к плите, чтобы ее выключить, даже если бы у меня в дверях объявился Иосиф Сталин. Не дружу я с этой штуковиной…

— Садись, Жен, — говорит Кирилл тем временем, выдвигая стул. — Я, конечно, не шеф-повар, но взял на себя смелость приготовить тебе пасту.

Он ведет себя так, будто я вздрогну, очнусь и побегу к выходу в любой момент. Боится напугать, оттого выбрал манеру вежливого незнакомца. Это меня только сильнее забавляет.

— То есть макароны? — переспрашиваю насмешливо.

— Мне хочется верить, что это паста. Я почти сжег плавленый сыр, растапливая его в соус, не для того, чтобы потом назвать блюдо макаронами.

Так-то лучше. Теперь он почти похож на себя.

Не сдержавшись, начинаю смеяться.

Подумать только: полтора дня назад я ушла на работу из дома, даже не представляя, что в скором времени окажусь в совсем незнакомом мне месте. И с человеком, мысли о котором я гнала прочь до сих пор. А теперь Кирилл сидит напротив меня. И невозможно опустить глаза, даже когда его губы растягиваются в улыбке. Ладно, что лукавить, меня происходящее тоже немного смущает. Я с детства ставила на другое: занималась здоровьем, не позволяя себе мечтать о чувствах, в которых тонешь с головой, отрицая логику и здравый смысл. Я видела реакцию родителей на болезнь, и как-то не спешила втягивать в свои проблемы кого-то другого. Но Кирилл свалился мне на голову внезапно, морозной ночью, и я не смогла ему отказать. Я впервые почувствовала себя по-настоящему нужной кому-то, кто не был мне родственником. Кирилл был болен, одинок и напуган. Этому оказалось невозможно сопротивляться.

И что в итоге? Он еще не подписал документы о разводе, не снял кольцо с пальца, не посадил бывшую жену в самолет и не объявил родителям о новых угрожающих отношениях, а я уже сплю в его постели, кутаюсь в его халат и поедаю макароны, гордо именуемые пастой. Но на этот раз все осознанно: за окном сумеречная серость, накрапывает мелкий, противный дождь, слегка мутит от мысли, что, возможно, мне придется сесть на такси и поехать к себе домой в одной лишь форме, и я всего этого не хочу. С превеликим удовольствием бы разделась и снова нырнула в постель Кирилла, а еще лучше — не одна…

— Еще что-нибудь хочешь? — спрашивает Кирилл, едва я отправляю в рот оставшийся кусочек ветчины. Последняя моя мысль перед этим, была, кажется, о том, как сладко тереться кожей о кожу после недавней близости. Такое желание, пожалуй, вслух не озвучишь. — Может быть… чай с бутербродами? У меня есть шоколадная паста…

— Я наелась, — отвечаю с улыбкой. — Спасибо. Очень вкусно.

— Может, и вкусно, но не очень. Я могу что-нибудь приготовить, чтобы не помереть с голоду, но банкеты, фуршеты и родители под боком изрядно уменьшили мои кулинарные рвения.

Обычно я не стыжусь того, что не умею готовить, в конце концов, на спасение жизней времени требуется не так мало, но сегодня лишь смущенно улыбаюсь и молчу. Если ему и доведется узнать о том, насколько бесполезны в быту некоторые врачи, то пусть не сегодня.

— Так, значит, Вера подписывает документы? — спрашиваю, не сдержавшись.

— Да. Она позвонила мне утром перед похоронами и сообщила, что согласна обговорить условия.

Чтобы не смотреть на меня, Кирилл забирает со стола тарелку и направляется к посудомоечной машине. Ставит и включает. С одной тарелкой! В Германии такого расхитителя природных ресурсов заклеймили бы позором. Нет, не зря Харитонов вернулся. Я опускаю голову, чтобы скрыть непрошенную улыбку. Пока еще рано шутить о Германии.

— Но что изменилось? Я думала, она категорически против…

— Тебе не нужно об этом переживать, — отвечает Кирилл, и я понимаю, что на продолжение разговора рассчитывать особо не стоит.

— Кирилл, — говорю, стараясь не выдать того, что меня эти слова задели. — Я сижу на твоей кухне без одежды, хотя ты все еще женат. По-моему, я имею право спрашивать тебя о разводе.

— Это просто формаль… — начинает он весьма раздраженно, а затем сам себя обрывает: