В конце противном залы той

Один, в цепях, к нему спиной,

Покрыт одеждою раба,

Стоял Арсений у столба.

Но в молодом лице его

Вы не нашли б ни одного

Из чувств, которых смутный рой

Кружится, вьется над душой

В час расставания с землей.

Хотел ли он перед врагом

Предстать с бесчувственным челом,

С холодной важностью лица

И мстить хоть этим до конца?

Иль он невольно в этот миг

Глубокой мыслию постиг,

Что он в цепи существ давно

Едва ль не лишнее звено?..

Задумчив он смотрел в окно

На голубые небеса;

Его манила их краса;

И кудри легких облаков,

Небес серебряный покров,

Неслись свободно, быстро там,

Кидая тени по холмам;

И он увидел: у окна

Заботой резвою полна

Летала ласточка - то вниз,

То вверх под каменный карниз

Кидалась с дивной быстротой

И в щели пряталась сырой;

То, взвившись на небо стрелой,

Тонула в пламенных лучах...

И он вздохнул о прежних днях,

Когда он жил, страстям чужой,

С природой жизнию одной.

Блеснули тусклые глаза,

Но это блеск был - не слеза;

Он улыбнулся, но жесток

В его улыбке был упрек!

И вдруг раздался звук шагов,

Невнятный говор голосов,

Скрып отворяемых дверей...

Они!
– взошли!
– толпа людей

В высоких, черных клобуках

С свечами длинными в руках.

Согбенный тягостью вериг

Пред ними шел слепой старик,

Отец игумен. Сорок лет

Уж он не знал, что божий свет;

Но ум его был юн, богат,

Как сорок лет тому назад.

Он шел, склонясь на посох свой,

И крест держал перед собой;

И крест осыпан был кругом

Алмазами и жемчугом.

И трость игумена была

Слоновой кости, так бела,

Что лишь с седой его брадой

Могла равняться белизной.

Перекрестясь, он важно сел,

И пленника подвесть велел,

И одного из чернецов

Позвал по имени - суров

И холоден был вид лица

Того святого чернеца.

Потом игумен, наклонясь,

Сказал боярину, смеясь,

Два слова на ухо. В ответ

На сей вопрос или совет

Кивнул боярин головой...

И вот слепец махнул рукой!

И понял данный знак монах,

Укор готовый на устах

Словами книжными убрал

И так преступнику вещал:

"Безумный, бренный сын земли!

Злой дух и страсти привели

Тебя медовою тропой

К границе жизни сей земной.

Грешил ты много, но из всех

Грехов страшней последний грех.

Простить не может суд земной,

Но в небе есть судья иной:

Он милосерд - ему теперь

При нас дела свои поверь!"

А р с е н и й

Ты слушать исповедь мою

Сюда пришел!
– благодарю.

Не понимаю, что была

У вас за мысль?
– мои дела

И без меня ты должен знать,

А душу можно ль рассказать?

И если б мог я эту грудь

Перед тобою развернуть,

Ты верно не прочел бы в ней,

Что я бессовестный злодей!

Пусть монастырский ваш закон

Рукою бога утвержден,

Но в этом сердце есть другой,

Ему не менее святой:

Он оправдал меня - один

Он сердца полный властелин!

Когда б сквозь бедный мой наряд

Не проникал до сердца яд,

Тогда я был бы виноват.

Но всех равно влечет судьба:

И под одеждою раба,

Но полный жизнью молодой,

Я человек, как и другой.

И ты, и ты, слепой старик,

Когда б ее небесный лик

Тебе явился хоть во сне,

Ты позавидовал бы мне;

И в исступленье, может быть,

Решился б также согрешить,

И клятвы б грозные забыл,

И перенесть бы счастлив был

За слово, ласку или взор

Мое мученье, мой позор!..

О р ш а

Не поминай теперь об ней;

Напрасно!.. у груди моей,

Хоть ныне поздно вижу я,