Дальше — хуже.

Гречу, пшено, овсянку — все подъели.

Отощал Тренька. Бабкины блины во сне стали видеться.

Митька принялся ставить силки на зайцев. Только не глупы они, зайцы-то. Редко возвращался Митька с добычей.

Солнышко стало припекать. Снег сошел. Настало время пахать да сеять. А как пахать, коли лошадь прошлым летом еще околела? И что сеять, когда все зерно давным-давно перемололи на муку и съели?

Однажды дед объявил:

— Завтра пойдем на поклон к государю-батюшке князю Петру Васильевичу.

— И мы с Митькой... — запросился Тренька.

Дед с отцом переглянулись:

— Митька пойдет. Ты дома останешься.

— И я хочу... — заныл Тренька.

Глянул на него дед черными запавшими глазами — осекся Тренька.

Мать забеспокоилась:

— Митеньку-то к чему? Чего попусту будет ноги бить?

Не удостоил дед ответом.

Проснулся наутро Тренька — печь не топится. И даром, что весна на дворе — студно в избе. Прислушался, а в углу будто дитя малое всхлипывает. Удивился Тренька: откуда в избе малому дитяте взяться?

Подполз к краю полатей, видит, в красном углу перед иконами теплится желтый огонек. А на полу мать распласталась, земные поклоны бьет.

Причитает сквозь слезы:

— Господи, помоги...

Тренька кувырком с полатей.

— Ты чего, маманя? Аль обидел кто? Так мы его с Митькой...

У матери слезы пуще прежнего. Обняла Треньку.

— Заступник мой...

Бабушка вошла. Дрова возле печи скинула. Сказала сурово:

— Будет загодя убиваться. Может, обойдется. Печь затопи. Чай, не одно у тебя дитя-то.

Поднялась тяжело мать. Взялась за дрова.

Моргает белесыми ресницами Тренька. Понять не может:

— Баба, иль случилось чего?

— Погоди. Не до тебя ноне, — неприветливо ответила бабушка.

Притих Тренька. Стал ждать, что дальше будет.

Мать печь растопила, а сама то и дело во двор. Выйдет, постоит за воротами, поглядит на дорогу и обратно в избу.

Смеркаться стало. Услышал Тренька чутким ухом — скрипнули ворота.

— Кажись, тятька с дедом и Митькой! — крикнул.

Впрямь, отворял отец ворота. А дед — застыл Тренька пораженный — вводил во двор лошадь, запряженную в телегу. И была та телега гружена мешками и кулями.

— Маманя! Бабка! — пустился в пляс Тренька. — Глядите, сколько всего привезли!

Закричала мать, залилась слезами:

— Сыночка моего, ровно скотину, продали...

Отец голову опустил. А дед твердо молвил:

— Опомнись, Степанида! Верно, дали кабальную запись на Митрия — не помирать же всем с голоду. Однако обещал государь-батюшка Петр Васильевич по осени, когда разочтемся, ту кабальную запись порвать.

— Так ведь холоп теперь сыночек мой. Холоп безответный...

— Опять пустое мелешь, — оборвал дед. — Холоп холопу рознь. Один и сам всю жизнь господину своему служит, и дети его, и внуки служат.

Митька — сказано же — до расчета с князем. А князь своему слову хозяин.

— Известно, хозяин, — не унималась мать. — Захотел — слово дал.

Захотел — взял обратно.

Вовсе осерчал дед:

— Цыц, баба! Про князя Петра Васильевича такие слова не дозволю!

Понурилась мать. Замолчала. Слезы платком утирает.

Тренька на мешки перестал глядеть. Эва, новость! Митьку в холопы отдали.

Мать в тот вечер еду готовить не стала.

— Не обессудьте, — сказала, — как вспомню, чем за все плачено, руки отнимаются...

Пришлось бабушке самой тесто ставить, щи с кашей варить, на стол собирать.

А Треиька не знает, чью сторону принять. Мать послушать — Митьку жалко. Дед вроде тоже прав: не привези они с отцом муки да всякой снеди — и впрямь хоть с голоду помирай.

Так ничего не решив, жадно навалился Тренька на хлеб, щи да кашу, что подала бабушка.

Осенью, как и боялась мать, не получилось с Митькой по-дедову. Собрали урожай. Уплатили приказчику за пользование господской землей, да за лошадь, что брали с господской конюшни, да еще за многое другое. И где там Митьку из холопьей кабалы вызволить. Самим только-только до весны оставшимся хлебом дожить.

Мать деда во всем винила. Тот при каждом напоминании о Митьке гневался непомерно. Понимал: неладно вышло.

А Тренька диву давался: чего по Митьке, как по покойнику, мамка убивается? Ведь его, Тренькина воля, он бы сам, с великой охотой и радостью, пошел на Митькино место.