Орехов быстро пошел, расспрашивая на ходу солдат, побежал вдоль эшелона и пропал в толпе. Валя, пробираясь за ним следом, совсем потеряла его из виду, как вдруг заметила, что он оживленно машет ей издали. Он уже стал чем-то похожим на солдат, которые стояли вокруг него или, оттопырив руку, чтоб не обвариться, весело разбегались по вагонам с громадными чайниками, из которых валил пар.

– Ну, я поехал!
– крикнул ей Орехов, когда она подошла.
– Мне разрешили!
– Он поднял и сунул чемоданчик в дверь теплушки. Какой-то капитан нагнулся, отодвинул от края чемодан и с интересом стал смотреть, как они будут прощаться. И в этот момент Орехову вдруг стыдно стало за то, что у него опять все устроилось, пришло в порядок и вошло в норму, а она тут остается одна со всей своей неустроенностью, беспомощной незащищенностью, со своей бедой.

Все плохое, жалкое и гадливое, что у него было к ней, вдруг отхлынуло, он пригляделся. Ну, так и есть, смотрит, просто впилась в него отчаянными глазами, уже белые пятна на скулах проступают, только этого не хватало, чтоб она на прощание выкрикнула что-нибудь несообразное от своих этих преувеличенных переживаний... Даже не бабьих, скорее, каких-то девчоночьих, кто их там разберет.

– Ну, давай прощаться, - сказал он, неуверенно улыбнувшись, но она стояла, опустив руки, и смотрела ему в лицо, скулы у нее совсем побелели, точно отмороженные, и военком Родионов и незнакомый капитан, который ему разрешил сесть в эшелон, внимательно смотрели на них. И тогда он тихо сказал: - Ну давайте обнимайте, что ли, как-нибудь... Смотрят.

Она покорно протянула руки и несмело положила ему на плечи.

Черт его знает, что за глаза, насмотришься в них, и у самого, глядишь, опять в голове все перемешается.

– Ну, ничего!..
– сказал он ласково и опять улыбнулся.
– Ничего. Ничего!..

И даже на это пустое слово, которое и вправду значить-то могло всего ничего, она со стесненным вздохом, громко заикнувшись вслух, благодарно кинулась и прижалась, вцепилась в него, закинув голову, шепча дрожащими губами одно и то же:

– Никто... Никогда... Никто... Ни-икогда!

И это было все. Где-то далеко заревел паровоз, лязгнули и замерли вагоны, капитан протянул ему руку, помогая вскочить, пол знакомо закачался под ногами, и станция пошла уходить назад, и скоро не стало видно людей, оставшихся на платформе. Орехов закурил, стоя рядом с капитаном, и они заговорили, называя разные направления, фронты и фамилии генералов, точно отыскивая общих знакомых, курили, и сквозь дыру расщепленного пола теплушки видны были убегающие шпалы и грязный снег, и надо всем стоял такой знакомый немолчный перестук колес товарного состава - все знакомое, даже обгорелая щель казалась старой знакомой...

Годы спустя, после их новой встречи, закончившейся для Вали двумя оборотами щелкнувшего в двери ключа, а для Орехова ничем не окончившейся, если не считать разговора с карбюраторщиком Алешей, у каждого из них всплыла и как бы ожила вся эта прежняя их общая история, в которой каждый из них так мало знал про другого. Каждый знал как бы только свою половину правды, а о другой, закрытой для него половине, сбиваясь и ошибаясь, только догадывался.

Серебряный олень с ветвистыми рогами стоит для украшения под дождем на пригорке, возвышаясь над автомобильной дорогой, а вокруг него отчаянно гнутся, мотаются на ветру и сыплют брызгами тоненькие пожелтевшие березки.

От оленьего пригорка дорога идет под откос, круто падает на дно низины, по обе стороны открываются заболоченные кочковатые луга и вдалеке затянутая мутной дождевой пеленой полоска леса.

Старый автобус бурей проносится под горку мимо большого живописного плаката со свиным рылом синего цвета, как бы приглашающим прочитать все написанное на плакате, хотя написано там столько, что не успеет прочесть и хромой пешеход.

Свинья уносится назад, и навстречу автобусу выбегают из-за поворота белые столбики, дорожный знак перекрестка и стрелка "Бутенково 4 км".

Тут автобус местного сообщения резко сбавляет ход. Водитель поудобнее перехватывает баранку, прощаясь с гладким асфальтом, поглубже вдавливается в сиденье. Автобус осторожно сворачивает, опасливо приостанавливается, точно нюхая широким носом первую громадную лужу, и со вздохом мягко переваливается, как через ступеньку, через первую рытвину дороги.

Дорога извилистая, узкая и скользкая. Водитель, впервые попавший с тяжелым автобусом на эту дорогу, чувствовал бы себя очень неважно, но когда водишь машину по этой дороге два раза в день туда и два раза обратно - это совсем другое дело. Заранее знаешь, где надо держаться подальше от канавы, а где можно прижаться к самому краю, где страшная на вид лужа на самом деле совсем мелкая, с дном, засыпанным гравием, и какая кругленькая лужица на самом деле глубокий ухаб с крутыми краями. И водитель ведет машину быстро, всем телом чувствуя ее ход, слыша работу мотора, чувствуя, не скользко ли задним колесам, ощупывая взглядом каждую залитую водой колею черной глянцевитой дороги, прежде чем в нее, расплескивая воду, ворвутся передние колеса. И так он выигрывает минуту за минутой, которые ему очень нужны.

Вдали показывается первая остановка: крошечный островок в сплошном море дождя, дощатая будка с навесом на двух зеленых столбиках среди чистого поля. Водителю издали видно, как под навесом оживились, засуетились ожидающие, подхватывая с земли грибные корзины и ведра, все мокрые, в дождевиках, с подоткнутыми юбками, в резиновых сапогах.

Забрызганная грязью машина подкатывает с громом и лязганьем и останавливается, затихнув; слышны взволнованные голоса теснящихся пассажиров, хлопают разом обе автоматические двери, и водитель чувствует, как покачивается пол, пассажиры, спеша и толкаясь, набиваются, подгоняемые повелительно-насмешливым покрикиванием кондукторши Дины. Сам водитель Орехов сидит в это время, опустив для отдыха по швам руки, не оборачиваясь.