Будь она прокляты — эта «Песня года» и московская слякоть, думал я, принимая на перчатки очередную порцию тяжёлых ударов. Что мне стоило подумать головой и приехать в Москву в нормальной зимней обуви? Ну, потаскал бы в пакете полуботинки, ничего страшного не случилось бы. А вот теперь расплачиваюсь за свою самонадеянность.

— Стоп!

Голос рефери остановил «избиение младенцев». Я опустил перчатки и увидел, что на канвасе ринга лежит белое полотенце. В первое мгновение подумал, что рефери остановил бой, чтобы убрать с ринга посторонний предмет, и только секунду спустя до меня дошло, что всё это значит.

А Садыков уже радостно вскидывал руки, и на его плоском лице отображались счастье и одновременно неверие в то, что случилось. Он, перворазрядник из Павлодара, только что победил мастера спорта, чемпиона Европы! Что ж, я его прекрасно понимал. Как и то, что в моей графе «поражения» появилась первая единичка. И это на глазах главного тренера сборной СССР Киселёва, который, наверное, от скуки, решил зайти, поглядеть бои пэтэушников. А может, на меня специально пришёл, кто ж его знает, и тут такой конфуз.

Печально, но факт. Сам себя подставил, и с этим уже ничего не поделать. И даже успокоительные похлопывания Анатольича по спине, когда я перелезал через канаты, утешали мало.

— Сегодня отлежись в номере, а завтра вечерним едем домой, — говорит Анатольич в раздевалке, прежде чем я направился в душевую.

— Денег дать на билеты?

— Не нужно, спорткомитет выдал командировочные на проезд. Вот только что я Филиппову говорить буду… Ладно, надеюсь, войдёт в ситуацию, сильно ругаться не будет.

Когда минут через десять вышел из душевой, оказалось, что за это время в раздевалку успел наведаться Киселёв.

— Спрашивал, что с тобой не так, — пояснил Храбсков.

— Да? а вы что?

— Что, что… Сказал, что мой подопечный уговорил меня больного его выпустить на бой, а сам чуть весь канвас соплями не измазал. Алексей Иванович, конечно, пожурил меня, и это мягко говоря. Жалею, что не смог настоять на отказе от боя. И тебе, и мне урок на будущее. Хорошо ещё, что это случилось на не самом главном в твоей жизни турнире.

Тут с Анатольичем не поспоришь. Первенство ВДСО, конечно, тоже, соревнования серьёзные, но куда хуже было бы, случись такое, скажем, на том же первенстве Европы. Мне после такого фиаско путь в сборную был бы закрыт надолго. Кстати, что у нас там по списку? В феврале первенство РСФСР, а в марте — первенство Советского Союза. Это будет отбор на первый в истории чемпионат мира среди юниоров, который пройдёт в Японии в декабре, ровно через год. Так что у меня, можно сказать, в плане бокса следующий год идёт по нарастающей, и каждый этап важен. Потому что на первенство СССР отберутся призёры первенства республики, а на чемпионат мира в Японию едут лишь победители всесоюзного турнира.

Добравшись до гостиницы, я, даже не ужиная, собирался рухнуть в постель. Однако Храбсков мне не дал отправиться в объятия Морфея, прежде он заставил меня минут пятнадцать дышать над кастрюлей с горячей картошкой, которую каким-то образом умудрился притащить с гостиничной кухни. Потом отнёс кастрюльку обратно, мол, обещал поварам вернуть, им же из этой картошки что-то там готовить надо будет. Что удивительно, и впрямь помогло, я почувствовал себя немного лучше, а из носа почти перестало течь.

Только после этого, наконец, мне было позволено лечь в постель. Проснулся только в половине восьмого утра следующего дня, что для меня было не так уж и рано. Выделявшаяся носом слизь уже загустевала и, если бы не давление в пазухах, в целом самочувствие можно было назвать неплохим.

— Может, полежишь, а я завтрак тебе в постель принесу? — предложил Анатольич.

— Спасибо, Валерий Анатольевич, сам дойду, по сравнению с тем, что было вчера, мне уже намного лучше.

В столовую — учитывая уровень ведомственной гостиницы, рестораном здесь и не пахло — я сходил, и с аппетитом позавтракал по выданному мне Храбсковым талону. До обеда просто лежал на постели, предоставляя организму самому бороться с болезнью. Повезло ещё, что не получил осложнений, всё ограничилось банальным насморком, хотя он и сопровождался общим недомоганием. Слабость ещё присутствовала, но я нутром чуял, что дело идёт на поправку.

Так что практически весь день я валялся в кровати, листая принесённые Храбсковым откуда-то журналы и периодически поглядывая в экран чёрно-белого телевизора. А вечером — чемодан, вокзал, и поезд до родной Пензы.

И почему я не родился пусть даже не в Москве, а хотя бы в каком-нибудь Туапсе? Водоёмы, и море в частности я любил, наверное, не зря по гороскопу Рыба. Вообще в своей первой жизни ближе к пятидесяти годам я начал мечтать о собственном домике на берегу моря. Скромным, но с садом и верандой, на которой можно было бы сидеть в плетёном кресле с ноутбуком на коленях (а лучше на маленьком столике), и чтобы тебя обдувал лёгкий бриз с моря. А на столике — ваза с черешней. Идиллия!