Шрифт:
Вот чем, скажите, не блатняк? А что семнадцатого века – так мы об эпохах не договаривались.
– Жень, ты продолжаешь нас удивлять. – Галина довольно улыбается. – И где ты берёшь такие стихи? Это чьё?
– Так, одна поэтесса. – отвечаю. – В Ёбур… в Свердловске живёт, стилизует свои песни под старинные баллады. Только она мало кому известна.
…да, маме с папой да подружкам в песочнице. Лорке сейчас и семи нет…
– Чай кто-нибудь будет?
Это девчонки. В руках – гроздья стаканов, исходящих паром.
На всех не хватает, а потому стаканы (в штампованных МПСовских подстаканниках) передают по кругу. Горячо, кто-то обжигается и шипит.
– Ну что, застольную? Только уговор: подпевают все!
Осторожно отхлёбываю – мне, как исполнителю, отвели отдельный стакан. И впрямь, почти кипяток.
Откладываю гитару. Это надо петь а капелла. Желательно – хриплыми, сорванными голосами, стуча тяжелыми кружками по дубовой, залитой пивом и бараньим жиром столешнице.
Но, что есть, то есть. Не будем привередничать…
«Сэр Джон Бэксворд собирал в поход Тысячу уэльских стрелков. Сэр Джон Бэксворд был толстым, как кот, А конь его был без подков. Сэр Джон Бэксворд пил шотландский эль И к вечеру очень устал. Он упал под ель, как будто в постель, И там до Пасхи проспал…»– А теперь – вместе!
И снова, отбивая нехитрый ритм кулаком по столику, отчего пустые стаканы подскакивают и жалобно звякают ложечками.
«…Ай-лэ, ай-лэ, как будто в постель, И там до Пасхи проспал! Так налей, налей ещё по одной, С утра я вечно больной…»Поезд летит в ночь пунктиром жёлтых огоньков на фоне чёрного бархата. А из раскрытого настежь по случаю невыносимой духоты окна разносится по придонским степям хоровое:
«…и покуда пьёт английский народ, Англия будет жива! Так налей, налей ещё по одной, Пусть буду я вечно больной. И вечно хмельно-о-ой!..»Сквозь толпу протискивается недовольная проводница. Нашим наставницам сообщают, что давно пора тушить свет, и вообще, вы беспокоите пассажиров. Это она зря – вагон целиком оккупирован двумя нашими классами, чужие здесь не ходят, хе-хе-хе…
Но спать действительно пора. Прибытие в пять-тридцать одну, встать придётся хотя бы за час – сдать бельё, привести себя в порядок (туалеты запрут незадолго до въезда в санитарную зону города), наскоро перекусить, собраться. Постели давно застелены сероватым вагонным бельём. Девчонки относят пустые стаканы проводнице, и мы по одному расползаемся по клетушкам плацкарта.
До Пятигорска – шесть часов.
2
6 ноября 1978 года.
Поезд «Москва-Пятигорск», глубокая ночь.
Информация к размышлению.
Вагон ритмично постукивал колёсами на стыках. Аст, Милада, да и все остальные давным-давно заснули, убаюканные этими мерными звуками. Женьке же не спалось. Он нарочно выбрал верхнюю полку и теперь лежал на животе, подсунув подушку под подбородок, и смотрел в чернильную мглу за окном, кое-где проколотую далёкими жёлтыми огоньками. Изредка мелькали полустанки – состав проскакивал их, не снижая скорости, и лишь однажды остановился и простоял целых две минуты. А Женька так и лежал, неторопливо прокручивая в голове события двухмесячной давности…
Той сентябрьской ночью, после празднования с одноклассниками, он тоже не смог уснуть. Состоялась беседа со «Вторым»: Женька требовал объяснений, рассказов, «напарник» же отнекивался, всячески уходил от вопросов, а под конец прямо заявил: «Слушай, проще всего будет поступить так. Воспоминания мои, да и всё остальное, напрямую связано с подаренной книгой. Описанные там события не слишком близки к истине, но всё равно её стоит прочитать. Появится отправная точка, с которой можно будет начать разговор. Ну а я пока по полочкам всё разложу и осмыслю. Шутка сказать – столько всего сразу навалилось! Вспомнить-то я вспомнил, но память моя сейчас – как ящик, в который без разбора навалили, смешав в кучу, несколько рукописей, по много сотен страниц каждая. Теперь придётся эти странички по одной оттуда выуживать, сортировать, раскладывать в нужном порядке – иначе проку не будет. Договорились?»