Свистом подозвал ястреба на руку — тот уже разделался с уткой. Вот забавно: Энори не раз пытался его подзывать, но бесполезно — птица раньше даже к хозяину не шла, если тот рядом, сейчас наконец привыкла.

— Жаль, что ты не умеешь стрелять, — сказал, перехватывая ленту на его лапах. — Тут дичи навалом, даже наши солдаты все распугать не могут. Поохотились бы.

Сам он без небольшого лука не ездил.

— Умею, не люблю просто. Ваших лучников мне не превзойти, но и незачем. Раньше, когда я жил… — оборвал рассказ, будто спохватился, что сейчас скажет лишнего.

— Чтобы совсем стать своим среди нас, тебе не хватает ловкости с оружием управляться, и умения ездить верхом. Если не ладится с лошадьми, может, хоть лук…

— От ваших колдунов не требуют этого.

— Но ведь ты — не они.

Какое-то время ехали в молчании, только стук копыт и редкие всхрапывания лошадей были слышны.

— Я тебе кое-что покажу, — сказал Энори. — Сам все поймешь.

Въехали в черноельник, Энори придержал коня. Нехорошо тут было: сыро, и как-то затхло. А деревья хоть чахлые, редкие, на вид неприятные. Ка-Ян не раз и не два проезжал тут один, и постоянно чудилось — кто-то сверлит спину взглядом. Сейчас взгляда не было вроде…

— Зачем остановились? — спросил.

— У вас совиные перья — к удаче. Здесь гнездятся пестрые совы. Хочешь?

— Где ж ты возьмешь сову днем, полезешь проверять дупла?

— Сама вылетит. Только и останется — выстрелить.

Спрыгнул наземь, сделал несколько шагов, и бросил сучок в сплетение ветвей; буро-пестрое тело, взявшись невесть откуда, неслышно скользнуло в сторону, под еловую лапу, а Энори что-то крикнул по-птичьи, и не по-совиному вроде, а неизвестно как. Птица развернулась, скользнула к Ка-Яну. Тот не выстрелил, хотя лук держал наготове. Сова исчезла, будто еловые лапы ее вмиг растащили по перышку.

Так быстро все — словно почудилось.

— Что же ты? — спросил Энори, возвращаясь.

— Не ожидал. И… жаль стало, — признался молодой рухэйи. — Летела на меня, прям как в глаза заглянула.

Опустил лук, убрал его за спину, спросил:

— А ты, выходит, так можешь добычу приманивать, что и особой меткости не надо уже?

— Вроде того… Не то чтобы приманить, но сделать могу, чтобы полетела, как надо. Ну и знаю, где искать. Странно было бы хвалиться стрельбой…

— А если в мишень? — не отставал Ка-Ян, когда уже тронулись с места; так увлекся, что и про неприятный ельник забыл, вспомнил, когда уже миновали.

— Толку от той мишени, стоит себе… Но если знать ветер, трудного тут немного.

Уже были на подступах к лагерю, когда лошадь Энори заартачилась, отказывалась идти, даже попробовала всадника сбросить; он сумел удержать своенравную скотину, а Ка-Ян все это время сильнее прежнего ощущал на себе чей-то взгляд через ветви. Неуютно было, словно кто-то примеривается кинуть нож.

— Лесовик, — сказал проводник, совладав с конем. — Мелкий, но вредный.

— Это его лошадь почуяла?

— Можно сказать и так…

Весь остаток пути Ка-Ян ехал, вроде беспечно посвистывая, но кожей, какое там — курткой чувствовал внимание теперь уже спутника, и было оно удивительно к месту, будто мысли читал. Потому что сам в очередной раз задумался еще об одной странности Энори, глядя, как тот управляется с конем и поводьями. Проводник, конечно, тяжелой работой не занимался, но вроде и не берегся особо, одолев столько переходов по горному бездорожью. И хоть бы царапинка на руках. Пыль, глину видел на них, но хоть бы малейший красный след, ссадина или синяк. Нет — всегда гладкие, как у статуи их местной Заступницы в храме. Святилище уже разграбили, когда подоспел Ка-Ян, деревянная фигура валялась во дворе, и руки ее были такие же — узкие, ровные, безупречные. Но так то дерево. А этот живой.

Хоть и давно, как и все прочие, уважал его тайный дар, почему-то именно эта мелочь тревожила каждый раз, как о ней вспоминал.

**

В таком красивом месте бывать Лиани еще не доводилось. Красивом, и жутковатом немного. Повсюду тянули лапы длинноиглые сосны и мохнатые кедры, тот тут, то там серые кости скал обрывались ущельем или поднимались неодолимой стеной. И такой же стеной крепость закрывала спуск в низины, к разбросанным среди холмов деревням. Пройти тут постороннему было непросто, а провести войско почти невозможно. Одно плохо: летом ущелья заполнял туман от бесчисленных ручейков — и сыроватый воздух, и хуже видно.

Но сейчас лишь немногие ручьи журчали, протекая в снегу.

…Только оказавшись снова в пути, понял, как не хватало этого. С совсем юных лет привык к воле, и служба такая была — неспокойная. В заключении о воле лишь тосковал, но простился с ней, как с самой жизнью, тогда как у оружейников вроде был доволен новой судьбой. А выходит — нет, не доволен.

Торопился, но все же не мог не глядеть по сторонам, смеялся, когда видел ссору ворон, а когда пускал коня шагом, чтобы тот отдохнул, порой хотелось петь. Давно такого желания не было, с прошлой весны, когда попал за решетку. Сейчас голос пока не очень слушался, но Лиани знал — скоро все станет, как прежде. Если, конечно, не случится беды.