Бармен услышал, презрительно ухмыльнулся, но подошёл.

– Завязывайте, ребятки, - посоветовал, наливая. – Налакались уже, до дома не доберётесь.

– Ты что мне папа? – проворчал Костян. – Поставили наливать, так наливай без советов, без тебя разберёмся. – Бармен в спор ввязываться не стал, отошёл.

Слово «шлюха» меня покоробило.

– Она не шлюха, Костян, извинись. – Потребовал я, набычиваясь.

– Да брось… - начал было говорить одноклассник, но заткнулся, увидев мой тяжёлый взгляд. Минуту, наверное, шевелил пьяными мозгами, решая, обострять ситуацию или не стоит. – Ладно, ладно, не шлюха она, я оговорился. Но Славик-Будда – это не гопник из подворотни, - на эти слова, которые можно смело отнести к самому Костяну, я ухмыльнулся. Тот воспринял мою реакцию по-другому.

– Точно тебе говорю, в натуре, братан! Его отец в девяностые авторитет заработал, и Славик вес имеет, что тот паровоз с составом. Что ты, что я, что мы вместе – пыль для него. Дунет и нет нас. Я серьёзно, Петруха, не для красного словца.

Словно в подтверждение сказанного к нам подошли двое охранников в цивильных костюмах.

– На выход, пацаны, и без разговоров!
– Обратился к нам тот, кто выглядел старше.
– Для вас Нирвана закрыта навсегда. Я ещё узнаю, Костян, кто тебя, ушлёпка, сюда пропустил, уволю придурка.

– Да ладно, дядь Вань, один раз сюда прорвался, подумаешь! Да мне через три месяца восемнадцать, подумаешь, чуть раньше зашёл… - ныл Костян по пути к гардеробу.

Его, одетого, выставили на улицу, а меня зачем-то попросили задержаться у тамбура с тепловой пушкой.

Хлопали двери, входили – выходили люди в плащах, пуховиках и куртках. Преобладала, конечно, лучшая половина человечества. Я дёргался, порываясь уйти, но охранник, который помоложе, следил внимательно; если что, пресекал.

– Да сколько можно, в натуре! – не уставал я возмущаться.

– Сказано ждать, значит, ждёшь, - коротко пояснял секьюрити, в обширные пояснения не вдаваясь.

Я ловил его взгляд, чтобы попытаться разобраться по-своему, по-колдовски, при помощи гипноза, но не получалось. То ли потому, что я был пьян, то ли из-за общей неспокойной обстановки с громкой музыкой, галдежом и в целом, со звенящей в клубе атмосферой безбашенного возбуждения. Наконец, ожидание разрешилось. Как я и предполагал, ко мне подвалил Славик. Неожиданным, неуловимым движением правой руки взял меня за челюсть, сжав щёки, и задрал мою голову вверх. Задрал настолько сильно, что для того, чтобы увидеть его лицо, мне пришлось опустить глаза вниз, смотреть на собственный нос. Подобное положение настолько выбило из колеи, что возмущаться, пытаться скинуть руку, которая оказалась будто на самом деле каменной, я стал спустя, наверное, минуту.

– Ты, грязь подноготная, как сюда попал? – спросил он удивительно спокойно, мягко, несмотря на смысл речи, обволакивая. – Я жду ответа, падаль малолетняя… ну, - и сжал щёки будто тисками.

– С Костяном, - признался я, понимая, что играть партизана глупо.

– Это дружок твой, который до Маринки докапывался?

– Да…

– Так вот, вас обоих чтобы я здесь больше не наблюдал. Не слышал, не обонял, не видел. Понятно изъяснился?

– Да…

– А ты чтоб около Ленки больше не тёрся. Не подходил, не разговаривал, на переменах за сто метров от неё держался. Понял, школьник?

– Да…

– Узнаю… а я узнаю, поверь, убью. Ты мне веришь?

– Да…

– Пошёл вон отсюда, - с этими словами отпустил моё лицо и коротко, несильно дал мне обидную пощёчину. – Для профилактики, - пояснил по-прежнему бархатным голосом.

И эта пощёчина меня перевернула. Ярость поднялась дикая, как у загнанной в угол крысы, как у медведя в берлоге, когда его рогатиной ни с того, ни с сего тычут. Красная пелена, точь-в-точь как в кино показывают, перекрыла взор. Я еле-еле сдержался, не стал тут же, не сходя с места махать руками, пытаясь попасть по мерзкой ухмыляющейся роже. Заметив моё бешенство, специально провоцируя, Славик сделал такое презрительное лицо, что я почувствовал себя тараканом под здоровенным тапком. В бессилии сжав кулаки до хруста в суставах, я выскочил из клуба. Охранник меня больше не держал.

Первым выпавшим снегом, чистым, блестящим, нежным, словно мягкий велюр, обтёр лицо. Яростный жар, душивший похлеще стальной удавки, пошёл на убыль и стал, наоборот, выкристаллизоваться, превращаться в холодную, лютую злобу.

– Братан, ты что, избитый? – подскочивший Костян повернул меня к себе. – Нет, вроде… по почкам били?

– Отстань, Костян, никто меня не бил… так, пару слов мне Славик высказал.
– Как ни старался говорить спокойно, получилось всё равно сквозь зубы.

– Эх, блин, дёрнул же чёрт меня к бабам подвалить! Тьфу! Теперь всё, клубешник для нас закрыт… тут недалече кабак есть, всю ночь работает, - практически успокоившись, проговорил заговорщически.
– Как смотришь? А то недопить – то же самое, что недотрахать… да и базар мы не закончили…

Я, практически протрезвевший, отсчитал десять тысячных купюр и отдал их однокласснику.

– Я обещал тебя напоить, поэтому держи. Я не пойду. Тачку сейчас вызову и домой. Бери, бери, от души даю.

– Братан, неудобно! – сказал, хватаясь за деньги. – Но, с другой стороны, сочтёмся. Будут у меня лавэ, я не обижу, братан… может, всё-таки вместе побухаем?

– Нет, Костян, не могу, - ответил твёрдо.

– Ну, как знаешь. Хозяин – барин. И это… ну, насчёт кодировки. Я ищу тёлок, ты заговариваешь, сотка тебе, остальное мне, в силе?