–  Что случилось?

Олферьев доложил.

–  Хм! - сказал принц. - Это очень важно! Впрочем, скачите скорей к генералу Раевскому и как можно лучше исполните данное вам, господин офицер, поручение. Noren Sie auf{71}!

Солдаты чувствовали, что все делалось не так, как надобно было бы делать, и что происходило с ними что-то такое, что не должно происходить с русскими солдатами. "Маневры" под Рудней, трудные форсированные марши, без видимой цели и понятного смысла, тяготили солдатские души скверным настроением. Даже правофланговый карабинер Трегуляев рассыпался теперь не в веселых, а в желчных и злых прибаутках.

–  То стоим, мух на голощеке кормим, - говорил он, - то вдруг вспряли, понеслись... Поехала кума - неведомо куда... Буй да Кадуй черт три года искал...

И он договаривал шепотом:

–  Так и наш хромой черт мечется... Леший его задави! Вовсе людей затаскал!

–  А ты не чудись, не блажись, - строго останавливал его фельдфебель Брезгун и показывал на Старынчу-ка, шедшего, по огромному своему росту, в первой шеренге, но казавшегося из-за опущенной головы ниже соседей, - вон на кого глянь! Ему, братец, всех тяжелей, а молчит.

Действительно, Старынчуку было всех тяжелей. Уж как ждал он боя, когда выступала дивизия в Рудню! Как молил бога, чтобы дал ему бог куражу сразу убить сто французов и тут же получить Георгия! Ничего не вышло... Все по-прежнему... А кто виноват? Старынчук молчал. Но все солдатские разговоры кругом него сводились к одному: на чем свет стоит ругали Барклая. И Старынчук чувствовал, как в душе его начинала скрестись жесткая злоба к этому худому, плешивому хромцу с мертвым лицом. Как раньше тоска по дому, так теперь тоска по Георгию становилась в Старынчуке болезнью. Когда на мощной груди Брезгуна позвякивали его кресты, Старынчук вздрагивал, и ему хотелось застонать от тоски.

–  Влас, он ведь такой! - говорил Трегуляев. - Он, Иван Иваныч, молчит-молчит, да и молвит. Егория давно бы оттяпал, кабы не Болтай... Кабы не болтались мы по-пустому... Эх!

Варварушка,

Сударушка,

Не гневайся на меня,

Что я не был у тебя...

Карабинерная рота проходила мимо высоких загородей только что поспевшего гороха. Трегуляев так ловко потянул боком по кудрявым мелколистным кустам, что рукав его, словно сам собой, наполнился пухлыми и сладкими стручками. Крестьяне, вышедшие встречать войска, сердобольно потакали солдатскому баловству:

–  Берите, батюшки, берите, родные, - чтобы хранцу не пришлось! Рвите, батюшки, кушайте на здоровье!

–  Спасибо, добрые люди, - благодарил Трегуляев, - кабы не позволили, так не посмел бы и тронуть...

Солдаты смеялись. Один только Старынчук был серьезен и мрачен.

Полковник князь Кантакузен был крайне недоволен ходом вещей. Когда Полчанинов прискакал к нему с приказанием начальника дивизии повертывать бригаду обратно к Смоленску, он разразился градом проклятий и упреков, главным образом по адресу Барклая, а отчасти и принца.

–  Заморят они нас с тобой, почтеннейший! - грозно восклицал он. - И солдатушек-ребятушек заморят! То им, как видно, и надобно! Бог нас ими наказывает!

Полчанинов разложил на ушах своей Сестрицы карту окрестностей Смоленска. Кантакузен наклонился с седла, красный от гнева, тяжело дыша.

–  Покажи-ка, золотой, на карте, куда мы со вчерашнего перешли?

–  На карте, ваше сиятельство, все там же стоим. Карта у меня четырнадцать верст в дюйме... Кантакузен с сердцем глянул на прапорщика.

–  Ну вот... Хорош квартирмейстерский офицер!.. Все там же стоим! Да ведь мы же переходили с места на место?

–  Так точно, ваше сиятельство, переходили...

–  Значит, согласен ты со мной, почтеннейший?

–  Согласен.

–  Вот и покажи мне на карте своей: куда мы перешли?

–  А на карте все там же стоим. Кантакузен с ожесточением плюнул.

–  Эх, золотой! Пишешь ты отменно хорошо, а по делу никак с тобой столковаться нельзя! Вон господин офицер скачет... Это, кажись, князь Петра Иваныча адъютант. Сейчас все и узнаем досконально. Господин офицер! Господин офицер!

Но у Олферьева не было времени для остановок и разговоров. Он только придержал лошадь и прокричал Кантакузену:

–  Французы наступают на Смоленск... Еду, князь, к генералу Раевскому, Седьмой корпус назначен к защите...

–  Седьмой корпус... - повторил князь Григорий Матвеевич. - Седьмой корпус... Эко счастье им привалило! И опять - не мы!

"Опять - не мы!" Слова эти вмиг разнеслись по бригаде. И когда докатились до Старынчука, он так крепко сжал кулаки, что мослы в пальцах захрустели.