Шрифт:
Усмехнулась плясунья, на Инессу поглядела:
– Ай, сеньорита, сеньорита важная! Вот кто Начо Белого приворожил! Постой-ка…
Дернулась рука – ладонью вверх. Дернулась, замерла.
– Так ведь… Вы же мертвая были, сеньорита! Мертвая! А теперь – живая вроде. Ай, колдуны, ай, ворожбиты!
Переглянулись мы с Инессой.
И снова улыбнулась лобастая, да только мне не до смеху стало. Оно бы, конечно, хорошо посмеяться. Не над плясуньей стриженой – чего с цыганки дурной взять? Над самим собою. Вот ведь выдумал, глупый Начо, сам себя застращал – призрак, тень, грехи смертные! Обычная девчонка, из благородных, правда, так у каждого, между прочим, свои недостатки бывают. А что некрасивая или там пышности никакой, так нагляделся я на этих красивых, с пышностью!
…И только краешком, в закоулочке самом – платок! Развязал я узлы. Развязал – и что?
Махнула рукой Костанса Валенсийка, отвернулась, на реку, от дождя мутную, поглядела:
– Да все равно уже теперь. Ошиблась я, мачо. Отпустили меня – да не выпустили, не иначе знали, где искать тебя, беглого! Не нужна им Валенсийка оказалась…
Дернула цыганка плечами – словно мороз ударил. Да и мне почему-то холодно стало.
– Видно, и вправду, мачо, – нельзя смерти другому желать. Пожелаешь – к тебе самому и прилетит, ай, прилетит. А ты уходи, уходи, Начо, ищут тебя, сюда скачут. Не хочу, чтоб ты умер, уходи. Со смертью даже вражда кончается… Уходи!
Обернулась, на нас с Инессой взглянула…
– Прощай, Белый Начо!
И словно туманом лицо подернулось. Словно кто тряпкой мокрой по известке мазнул. Мазнул – стер, одна тень осталась.
– Прощай! – шепнула тень.
И нет ее! Только сумрак серый.
Вытер я пот холодный со лба – понял. Бежал я, вот и не нужна стала плясунья. Отпустили ее – туманом над рекой утренней.
Отпустили – не выпустили.
– Господь милостив, – негромко проговорила Инесса. – Не оставит Он – ни ее, ни нас…
Очнулся я, вновь рукой по лбу провел. Не время о призраках да о платках с узлами думать. И о всем прочем непонятном – тоже не время!
Топот!
Сквозь сумрак предрассветный, сквозь мглу сырую. Пока еще далеко, где-то возле моста Тринадцати Лодок.
…То есть и не так далеко уже. Бьют копыта в землю мокрую.
Эрмандада!
– Эй, шкипер! – заорал я. – Герре ван дер Грааф! Бросайте все, уходим! Да скорее, скорее!…
– Я-а! Я-а! – бодро отозвался бурдюк. – Эй, парни, ставь трео, бонеты ставь! [66] Бьистро! Бьистро!
[66] Трео – квадратный парус, который на кораблях, вооруженных косыми (латинскими) парусами, ставился на корне под ветер, дующий в лоб или в скулу. Бонеты – добавочные паруса.
Не успели. То есть успели почти, воробьиного клюва не хватило. Уже и якорь подняли (не просто так – под псалом), и сходни убирать принялись…
Вот они!
С двух сторон, с двух боков – от моста (этих я и слыхал) да с севера, где Башня Золотая. В шлемах темных, в кольчугах.
Давненько не виделись!
Эх, не успел дон Фонсека орлов этих из Севильи подальше услать! Или не собирался даже?
– Стоять! Именем Святейшего Трибунала!
Первые уже спешились, к трапу волками кинулись. Другие арбалеты с седел сняли, к плечам вскинули. А вот и аркебуза фитилем дымит…
– Стоять!!!
Посмотрел я на Дона Саладо. Улыбнулся мне рыцарь, к сходням шагнул. Оттолкнул я его, калечного, к поясу потянулся – пусто! Без даги остался ты, Начо!
Ох, и вовремя!
– Не надо!
Не я сказал – сеньорита Инесса. Тихо сказала, твердо.
Улыбнулась.
Стала у борта, руку подняла:
– Их уже нет. Не бойтесь!
И как будто все исчезло —Пристань, сходни, каравеллаИ лихая Эрмандада,В нас готовая вцепиться.Черным камнем борт оделся,Вниз земля ушла без звука.Не корабль под нами – замок,Окруженный тьмой ночною.На донжоне, за зубцами,В свете факелов неверномМы втроем – я, Дон СаладоИ лобастая Инесса.На плечах моих – плащ белый,Алый крест застыл у сердца.А вокруг – не мавры, бесы —Легионы легионов!Обступили, обложили —Не уйти и не отбиться.Только слышу тихий голос,Как тогда, у перекрестка:«Их уж нет. Не бойся, рыцарь!Я всегда с тобою буду!Смерти нет для тех, кто верит,Смерти нет для тех, кто любит!»Отшатнулась бесов стая,Стрелы замерли в полете —И помчалась каравеллаПо реке Гвадалквивиру,По воде, от ливня мутной,Прямо к морю-океану.Смерти нет для тех, кто верит!Смерти нет для тех, кто любит!ХОРНАДА XL. О том, как прошли мы бар у Вальманрике
Очухался я, только когда Куло своего зловредного узрел. Тогда и понял: не сон, да и не бред тоже. Потому как больно у осла этого вид натуральный оказался. Грустный такой вид. Стоит на всех четырех, в доски вгруз, уши развесил – и даже сено не жует. Лежит перед ним охапка, а он только морду серую воротит.
Увидел меня – да как подпрыгнет, как завопит чуть ли не гласом человеческим. Потрепал я его по холке, по спине почесал – да и в себя приходить начал. Он, впрочем, тоже – тут же за сено принялся.
Одно дивно – откуда ему, серому, тут взяться? Неужто парни из Саары привезли, не поленились?
Выглянул я наружу (ох, и неудобно, маленькая каравелла, не протиснуться даже!), Хиральдой-Великаншей полюбовался, что все еще в небо упиралась, хоть и у самого горизонта.
Прощай, Севилья!
А как Хиральда крестом золотым в последний раз блеснула, тут уж и очнулся я – окончательно.
Очнулся – начал глаза пялить. Нрав у меня такой, любопытный.
На первый взгляд-то и пялиться не на что. На всяких судах ходил, всякие видел. И такие, как этот «Стяг Иисусов», тоже. Крохотная скорлупка, хоть и трехмачтовая, вместо палубы один лишь помост на носу да тольдилья на корме. Та, где козу спрятать можно.