Шрифт:
… Не каравелла – лодка какая-то. То, что палубы нет, и так ясно было. Но чтобы такая маленькая! Хорошо, ежели в длину двенадцать брасов будет, а в ширину – четыре. Так ведь меньше, поди! В тольдилье [65] разве что козу спрятать можно.
Зато – три мачты парусами косыми латинскими хлопают. Прямо как у взрослых!
Делать нечего – спускаюсь. А навстречу – то ли вой, то ли ор:
Благословен будь крест святой!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Ведет нас Дева за собой!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Нам рифы-мели не страшны.Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Пройдем по гребню мы волны!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим![65] Тольдилья – надстройка на корме, где находились каюты.
Ну конечно! Распелись с утра пораньше. Сколько же народу в эту скорлупу влезет? Два десятка – много будет!
Подошел поближе – и ясно все стало: воду черпают. Оно и понятно – знатный ливень был. Как только не потонул «Стяг Иисусов»?
– Бьистро, бьистро, парни! Прилив не ждать, море-океан не ждать!
А вот и бурдюк персоной собственной – отважный шкипер ван дер Грааф. На самой корме пристроился, руками машет, что твоя мельница:
– Бьистро! С рассветом, с солнышком первым, якорь вира!
А парни (ну и ряхи, не к ночи увидеть!) и стараться рады.
А как потонем – не беда!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Прими нас, темная вода!Дирим-дрим-дрим! Дирим-дрим-дрим!Сглотнул я, такое услыхав. А с другой стороны, чего еще от бурдюка-шкипера да от парней его ожидать?
– Начо!
Даже не узнал я в миг первый рыцаря моего калечного. Словно в плечах стал шире, словно помолодел. А борода – ну прямо как у Сида Компеадора!
– Поистине вовремя ты пришел, Начо, ибо с рассветом отплываем мы…
Покосился я на каравеллу нашу. Делать нечего – отплываем. В море выйдем, через бар прорвемся – и то хорошо. А до Лиссабона ежели – так и вообще Деве Святой хвала!
– К тому же должен сказать тебе, Начо, что будет у нас в путешествии этом спутник нежданный, точнее же – спутница…
Не дослушал я – увиделСквозь рассвет, сквозь сумрак серый.Темным призраком стояла,Плащ на голову набросив,Та, что мне платок вручила,Та, что мне когда-то пелаОб Измене Королевской.Замер я, сказать не смея,Шагу сделать не решаясь.Кто пришел к нам этой ночью?Кто меня не отпускает?И свинцом булавка сталаВозле горла моего!– Не ожидали, Игнасио? Знаете, я тоже, сеньор шкипер сказал, что вас не будет… Как хорошо, что вы успели! Не прогоните?
Взглянул я в глазищи ее темные, воздуху глотнул… Даже поздороваться сил не хватило. Кивнул только.
– Отец разрешил. Он верит сеньору Кихаде и… и вам тоже, Игнасио. Он считает, что в Кастилии оставаться опасно…
– Прислал он нарочного с письмом верным, – подхватил Дон Саладо. – И в том письме дочь свою заботам моим поручил, равно как твоим, Начо. Ибо вновь в опасности Анкора, как и когда-то, в годы давние…
Кивнул я, слово вымолвить не решаясь. Письмо – понятно, и что в опасности – тоже ясно. Да только с кем нам в море-океан плыть? Вроде бы тут она, лобастая, – настоящая, живая.
Вроде бы…
Собрался я с духом, Деву Святую помянул.
– Я… Узлы я развязал, Инесса. На платке которые…
– Знаю.
Веско так сказала, тяжело. Отвел я глаза.
– Слыхала я, Игнасио, что женщина в море – примета дурная. Я не стану вам дурной приметой…
– Как в том сонете? «Я стану в небе ангелом твоим!» – вспомнил я.
– Я не ангел, – внезапно улыбнулась она. – Игнасио, да что с вами?
И от той улыбки словно завеса с глаз упала. Ну и глупости в башке моей бродят!
– Начо! Начо! Фу-ты!
Даже дернуло меня от голоса знакомого. Ну, собирается компания!
– Ай, Начо, ай, Начо Белый, Начо глупый! – Валенсийка. Ну, привязалась!
Серой тенью метнулась ко мне плясунья. Метнулась – замерла:
– Зачем ты здесь, глупый Начо? Знают они, где ты! Эрмандада сюда спешит, коней не жалеет. Уходи, уходи скорей!
– А тебе что за радость? – не выдержал я. – Выпустили – так уматывай подальше. Может, и успеешь.
А сам на каравеллу взглянул. Готовы? Нет, все еще воду черпают!
Покачала головой Костанса, губами дрогнула:
– По одной жизни у нас оставалось, Начо-мачо! У тебя одна, да и у меня тоже. Говорила я – злоба к смерти только ведет. Отпустили меня – да только не уйти уже.
Совсем отпустили цыганку глупую, ай, отпустили – да только не выпустили! Ведь не простила я тебя, мачо, не смогла. Убежишь, думала, а я тебя снова найду, выдам – и себя выкуплю. Ай, дурная была!