Шрифт:
Еще краше вопрос, еще вкуснее. Видать, и вправду решил меня дон Фонсека по всем камешкам ребрами протащить – до самого Кемадеро. Чтобы прочувствовал я, мерзавец, каково это – помирать. Плаха да веревка – дело быстрое.
Правда, фра Луне?
– Слышал ли ты мой вопрос, Гевара?… Молчать? А, собственно, зачем?
– Да все, что угодно, могу рассказать. Вам с какой стороны интересно?
Зашуршали бумаги. Вынул фра Луне пару листков из кипы, носом уткнулся. Вздохнул – горестно так.
– Жалко мне тебя, сын мой! Ведомо Трибуналу, что согрешил ты из-за своей доверчивости, ибо больший грех не на тебе, а на соучастниках твоих. Но и они в преступлениях своих покаялись, не утаили. Да только боюсь, оговорили злодеи эти тебя, Гевара. Ох, оговорили, напраслину взвалили! Посему расскажи сам, как все случилось, ведь не замышлял ты зла, лишь в заблуждение введен был.
Даже голос изменился у него, у жерди этой. Замяукал, что твой кот на Масленицу, ласково так, сочувственно. И – снова в бумагу уставился. Не иначе – грехи мои в памяти освежить.
…А может, нашли уже сеньора лисенсиата? Нашли, на дыбу вздернули?
Вздохнул я горестно, потупился:
– Грешен, отче! И не оговорили меня – правду сказали. Велик мой грех против Церкви нашей…
Вытянул шею фра Луне – ну, точно змеюка болотная! Вытянул, напрягся весь.
– Кайся, сын мой! Кайся!
– Попользовал я монахиню, невесту Христову, – было дело. Хоть и по согласию, а нехорошо все же. И не один раз попользовал – дважды. Уж больно хороша оказалась!
Аж над столом жердь эту вознесло – к потолку самому.
– Правда?
– Правда, фра Луне! На поварне монастырской это сталось. Наклонилась она над столом – репу почистить, а я, грешный, сзади подкрался. Подкрался – да пристроился. Она репу чистит, а я…
Сглотнул фра Луне – громко так.
– Кайся, сын мой, кайся. Не пропускай ничего! Да с подробностями со всеми…
А сам ладонь к уху приложил – чтобы слово мимо не пролетело. Приложил – вперед подался. Заскрипело перо – вот и горбун при деле.
…Неужто тут и вправду такие дурни? Ой, не верю!
– А еще обыграл я монаха некоего в зернь костями подпиленными, свинцом залитыми. «Двенадцать» у меня выпало, а у него «три» только. Без ризы монах остался, без пояса даже.
– Кайся, кайся, сын мой…
Да только надоело мне уже. Вроде в игру какую играем. Дурацкую игру! Потому как все одно – убьют!
– Только, фра Луне, это и не грехи вовсе. Иным грешен. Видел я, как два негодяя добрых христиан жечь да резать призывали. Надо было их самих – к ногтю, а вот не решился. В Касалья-де-ла-Сьерре это сталось.
– Кай… Обрезало!
Если ходишь ты по краю,Если лезвие кинжалаВместо камня под ногами,Когда пляшешь под веревкой,Прежде чем сплясать в петельке,То узнать, конечно, хочешь,Какова у Смерти морда,Что там ждет тебя за краем?А увидел – тошно стало:Ни котлов, ни сковородок,Смерть – монах с поганой рожей,Ад – допросная в подвале.А в аду том скучно, скучно,А в аду том мерзко, мерзко!Хоть бы дьявола какогоДа чуток разнообразья.А подумаешь – все верно,Потому в аду и тошно,Чтобы даже КемадероПоказалось карнавалом!Впрочем, со скукой прошибся я слегка. Вначале и вправду – хоть по стенкам, бегай. Притащили обратно в селду, засовом лязгнули – и спокойной ночи, Бланко!
…Или подсказал кто им, фратинам этим, что невмочь мне запертым сидеть (да еще одному!) – хуже пытки всякой? Или сами догадались? Душно мне, тесно, еще чуть-чуть – на костер проситься стану.
Так на лежаке до рассвета серого и просидел. Залез с ногами, колени обхватил – и обмер вроде. Не думалось ни о чем, не вспоминалось. Хотел Инессу себе представить – не смог. Даже забыл, на что салад у рыцаря моего калечного походит. Черно перед глазами, пусто.
Ну, почему сразу не убили? Сразу – оно легко даже. Раз – и нету!
А потому и не убили. И не убьют – погодят. Падре Рикардо три месяца в подвале солили, прежде чем на дрова и на мокрую солому поставили. Ему еще повезло, другие по три года смерти ждали. А кто и по пять!
…Тут и ждали. Понял я, куда раба божьего законопатили! Старое аббатство, возле Касы севильской. Потому и колокол от Святого Клементия слышно. Раньше тут братья-минориты жили, а потом переселили их куда подальше, а дом Супреме отдали – под тюрьму. Удобно – обе тюрьмы рядом совсем, через забор. И забор я этот видел – высокий, в три роста моих.