— Граница рядом, Хорст. Семьдесят километров всего. Русские братья могли слегка помочь.

— Помочь? И ПВО побоку, и погранцы? Ясно дело — термитные заряды заложили. Только не это главное, парни. Чего менты ждали, чего боялись? Что мы их реально отстреливать начнём, по подъездам ловить. То-то начальнички в бега ударились! А мы мелочиться не стали. Раз — и дымом в небо. Представляете, как эти гадов напугались? Сразу из коридора охрану убрали, глядишь, и дело закроют…

— Мы напугали?! Не мы это, жаль… Знать бы кто постарался!

— Ясное дело, товарищ Север!..

— Тихо! Спятил, Степан, что ли? Никаких имён! Только-только караул сняли… Но если это действительно Семён… Ох, неслабый он парень!

Слушал Алёша, молчал, коньяк мелкими глоточками цедил. «Ай-Петри» — правильный, но слишком резкий. Как раз для Десанта.

…В «Черчилле» получше найти можно!

Не перебивал, не спорил. Все они в Десанте — спецы, все разбираются. А он, Алексей Лебедев, простите, кто? Очкатый студент, демократ в галошах.

— …Парни, я фотографии тоже смотрел, вместе с вами. Не спутаю, меня таким вещам в армии крепко учили. Женя, покажи ещё раз — ту, где фасад… Нет, следующую… Что мы видим? Видим мы, извините, пробоину. Дыру! Изнутри такую не сделаешь.

— Но почему — вертолёт? Обычная пусковая установка — вроде американской «Джевелин». Просто, удобно, эффективно…

— Ребята, а торт? Алёша, тебе ещё положить? «Eine Flasche Rotwein und ein Stuckchen Brot…»

— Да, спасибо. А что за «дойче зольдатен»?

— Не «дойче зольдатен», а «Wenn die Soldaten». «Schenken die Madchen Ihren Soldaten…» Тебе побольше?

Алексей на все соглашался. Торт — значит, торт, побольше, так побольше, «Джевелин» — пусть «Джевелин». Спорьте, спорьте! Как на самом деле было, самому товарищу Северу знать не дано. И не надо. Его дело — приказы отдавать, а не ракетные траектории рассчитывать.

А здорово получилось!

Иван Иванович на прощание пообещал весь город удивить. Удивил, не соврал. И вправду спец! Это понятно, а вот со спутником что? Если не ракетой… Чем?!

Только когда выговорились, все версии обсудили, удалось с Игорем фразой-другой переброситься. Все-таки три ребра, сотрясения мозга, пуля…

Махнул уцелевшей рукой Игорь, молодечество изобразил. Пулю сразу вынули, без заражения обошлось, не три ребра поломаны, а два, насчёт сотрясения вообще неправда. Ушиб — только и всего.

Потом стал серьёзным, Алёшу ближе притянул, шепнул в самое ухо:

— За Женю — спасибо! Не забуду…

Вырвался Алексей, головой помотал. Не слышу — и слышать не хочу! Никто никого не спасал, была команда удирать — удрали, тебя под пулями оставили.

Неужели других тем не найдётся?

— Как у Маяковского? «Приказ по армии искусств»? Бориса Моисеева под каток кинете? И что? Записи подорожают, а он из «голубых» станет мучеником.

— Так что же, Алексей, терпеть? Этих уродов? Дегенеративное искусство…

— Между прочим, Степан, термин «дегенеративное искусство» доктор Геббельс придумал.

— Тихо, тихо! Алексей в чем-то прав, нельзя из таких, как Моисеев, страдальцев делать. Реально! Вот когда наши к власти придут, тогда и начнётся… Скажем так, правильная политика в области литературы и искусства. Обо всех вспомним, никого не забудем! Сыщутся методы… Сейчас не это главное, даже милиция — не главное. Видали, чего в стране творится? После выборов, в апреле — ждите, покатит по полной программе. Между прочим, «эсэсы» из «Опира» завтра в Киеве парад проводят. Прямо на Софиевской площади.

— Да мы им, Хорст! Мы их всех!..

— Вот именно… Мы их, они — нас. На Востоке — Десант, на Западе, за Збручем — «Опир». Начнём драться, кому легче станет? Иначе надо. Знать бы, как именно!

— Но… Может, товарищ… Семён подскажет?

Музыка Б.Мокроусова, слова Е.Долматовского.

Исполняют И.Шмелёв и П. Киричек, запись 1951 г.

(3`16).

Очень лирическая! Молодой человек, понимаешь, всю ночь под окном ходит, а она книжкой зачиталась! Песня о том, что пролетариям «культурка» не впрок. Но слушать приятно.

Пятница, 22 августа 1851 AD. Восход солнца — 7.16,

заход — 17.32. Луна — IV фаза, возраст в полдень — 24,5 дня.

Мы в походе. Выступив при первых признаках зари, войско отряд за отрядом покинуло Талачеу, устремляясь на север. Мы снова в миомбо, вокруг знакомая красная земля, редкие рощи мопане, над головой светит яркое весеннее солнце, а на зубах хрустит лёгкая пыль, поднятая тысячами босых ног.

Мы идём на войну, но, странное дело, меня не покидает ощущение, что я, наконец-то дома. Вначале я приписал сие лихорадке. Тяжело больному, как известно, присуще желание переменить место пребывания, уехать в неведомый край, где он в глубине души надеется найти облегчение. Врачи почитают такой симптом близким признаком неизбежного конца. Однако, обдумав все зрело, я рассудил, что отнюдь не чувствую себя умирающим. Подруга-лихорадка, похоже, напрочь забыла обо мне, я иду наравне со всеми, изрядно облегчая участь нашего Куджура, и даже без особых трудов несу на плечах ружьё Дрейзе вместе с запасом патронов. Может, отступившая болезнь и породила столь странное чувство? Где мой дом? Подзабытая Шотландия, нелюбимый Лондон, страны, где довелось побывать, суданские джунгли, шумные порты африканского побережья? Уже много лет я не чувствовал себя «дома». Моё «сегодня» — лишь стоянка между станциями «вчера» и «завтра». Так отчего мне, наконец, не найти свой «дом, милый дом»?