Он помахал рукой, довольно неловко изображая прощальный жест, потом как-то глуповато улыбнулся и быстро зашагал прочь.

И все же в тайниках сознания меня продолжало тревожить чувство, сродни подозрительному тиканью под матрасом, какое-то странное беспокойство, время от времени вспыхивавшее с новой силой, однако и оно вскоре потонуло в звуках напыщенной сентиментальности нашего расставания.

Так я начал готовиться к своей новой жизни. Я забрал у Зака остатки книг и был немало удивлен, когда увидел заметно преобразившуюся квартиру, хотя он всего лишь замазал краской влажные пятна на стенах, которые уже начали проступать снова. Вкушая спагетти, хуже которых мне еще в жизни не доводилось пробовать, я слушал пространный рассказ Зака об ответственности, которую он намеревался разделить с Дэбби. Казалось, наконец-то он обрел цель в жизни. В сущности, он и раньше провозглашал те или иные цели, однако никогда не добивался их осуществления. На сей раз, судя по всему, он был настроен более решительно. В частности, Зак собирался устроиться на работу, скопить деньжат, взять на себя содержание Дэбби и их будущего ребенка, а со временем купить коттедж в Котсуолдсе, где они могли бы разводить лошадей, построить конюшни и среди этой деревенской идиллии воспитывать своих детишек. Я запивал его мечты теплым кьянти.

Покончив с обустройством квартиры, я стал больше времени проводить в обществе Сары, которая все же изредка слезала с моих коленей, чтобы что-нибудь перекусить. Наши взаимоотношения замыкались исключительно на сексе и еде, но я вес же рассчитывал, что какое-то время мы сможем оставаться вместе.

В интервалах между трапезами и постелью она имела обыкновение сидеть у высокого окна в гостиной и, прижавшись лбом к холодному стеклу, скользить взглядом своих серых глаз по снующей на улице толпе пешеходов. Поначалу ее сидение у окна я готов был отнести за счет какой-нибудь допущенной мною оплошности, однако вскоре понял, что это — всего лишь свидетельство удовлетворения от общения с мужчиной. Пустая болтовня явно ее утомляла. О Роджере — мужчине, с которым я встретил ее в тот вечер недалеко от Оперы, — между нами не было произнесено ни слова.

Макс категорически отказался вступать в какие-либо отношения с собственным сыном, новое увлечение которого постепенно приобретало все более серьезный характер. Он наконец заключил сделку с Нэвиллом Симсом, после чего началась практическая работа по расширению компании. Я лично курировал строительство двух новых магазинов, от проекта до планировки и оформления интерьера, а сообща мы продумывали процедуру их торжественного открытия. Испытывая некоторую неловкость оттого, что мне пришлось занять место сына Макса, я тем не менее принимал деятельное участие в собеседованиях с претендентами на должность продавцов.

Дэррил прислал мне письмо, написанное в слегка укоризненном тоне, но в целом он полностью снимал с меня всякую вину за случившееся, а также сообщал, что не намерен возвращаться в “ТАНЕТ”. Потеря глаза пагубным образом отразилась на его психическом состоянии, так что в конце концов он решил устроиться куда-то на полставки неподалеку от своих родителей, которые проживали в Мидленде.

Все эти события произошли в течение каких-то двух недель. На дворе стоял октябрь, когда я вступил в совершенно новую, отличную от прежней жизнь. Сара познакомила меня со своими друзьями, в результате чего круг моего светского общения существенно расширился. Макс признал, что мой внешний вид должен способствовать созданию подобающего имиджа компании, а потому разрешил купить для меня у своего зятя, занимавшегося в Южном Лондоне продажей подержанных автомобилей, довольно приличный “мерседес” цвета морской волны. Закинув руку на спинку соседнего сиденья и вдыхая аромат старой кожи, я колесил по залитым вечерним солнцем улицам. Определенно это был аромат самого настоящего успеха.

Родители слали мне пачки невыносимо милых открыток, а Лаура даже подарила снимок своего нового похудевшего “я”, на котором она была сфотографирована в обнимку с каким-то хитроватым местным малым в плотно облегающих штанах и с золотыми цепями на шее.

Шло время, и я постепенно начинал забывать инертного, застенчивого человека, каковым я был в недалеком прошлом. С каждым новым днем я обретал все большую уверенность в себе и в своих возможностях. И все же временами мне было совсем непросто поверить в свое преображение.

Время, проведенное в обществе Спанки, казалось мне далеким и нереальным, скорее похожим на сон. В сущности, наше общение длилось каких-то полтора месяца, и теперь я всерьез сомневался, что смогу когда-либо окончательно примириться со своим “даэмоническим” опытом. В сущности, кроме Зака, я ни с кем не мог обсуждать эту тему, а разговаривать с ним — все равно, что читать проповедь новообращенному. Я очень хотел, чтобы кто-нибудь убедил меня в том, что само существование Спанки было обусловлено всего лишь моей острой потребностью в нем, тогда как всеми произошедшими со мной переменами я должен быть обязан исключительно самому себе.

И все же в глубине души я знал, что это совсем не так.

Сам бы я никогда не смог достичь всего того, что делал для меня он.

Спанки открыл мне такие вещи, которых никто никогда не видел, совершил такое, чего до него никто еще не совершал. И сейчас — мне следует честно в этом признаться — я о нем частенько скучал.

Впрочем, продолжалось это недолго.

Тяжко вспоминать то, что произошло позже, то есть именно тогда, когда все в моей жизни складывалось, казалось, самым чудесным образом.

А все началось в понедельник утром, в третью неделю октября. Накануне Сара осталась у себя дома, и я впервые за все это время смог насладиться полноценным сном. Ровно без двадцати восемь меня разбудил будильник, я накинул белый махровый халат и спустился вниз, чтобы забрать молоко. На коврике у дверей я обнаружил адресованный мне конверт. Марки, как ни странно, не было.

Я распечатал конверт и извлек из него лист плотной белой бумаги, похожий на подлежащий оплате счет. Обратного адреса ни на счете, ни на конверте не значилось.