Здесь, в библиотеке, сердце мое вновь защемило от тоски по папе. Читальный зал совсем не изменился. Те же самые читатели, которых в последний раз я видела два года назад, по-прежнему сжимают в руках все те же рыхлые подшивки рукописей, по-прежнему щурятся над все теми же скучными книгами, по-прежнему ведут все те же маленькие ожесточенные схватки все с тем же нелюбезным персоналом. Вот джентльмен, вечно посасывающий усы; вот джентльмен, вечно хихикающий над своим чтением; вот дама, копирующая китайские иероглифы, которая недовольно хмурится всякий раз, когда кто-нибудь рядом перешептывается… Все они здесь, на прежних своих местах под высоким куполом, – точно мушки, навек застывшие в янтарном пресс-папье, подумалось мне.

Интересно, помнит ли кто-нибудь из них меня? Только один библиотекарь явно меня признал.

– Это дочь мистера Джорджа Прайера, – сказал он молодому служителю, когда я стояла у окошка выдачи. – Мисс Прайер и ее отец несколько лет были постоянными нашими читателями. Я и сейчас будто воочию вижу перед собой сего почтенного джентльмена, заказывающего книги. Мисс Прайер помогала отцу, когда он писал монографию по Ренессансу.

Служитель кивнул: да, он видел эту книгу.

Прочие библиотекари, меня не знающие, теперь называют меня «мадам», а не «мисс». За два года я превратилась из девушки в старую деву.

Сегодня в библиотеке было много старых дев – гораздо больше, чем мне помнилось по прежним временам. Возможно, впрочем, со старыми девами дело обстоит ровно так же, как с призраками: чтобы всех увидеть, нужно войти в их ряды.

Я оставалась там не очень долго: мною владело неутолимое беспокойство, да к тому же из-за дождя в зале было темновато и глаза быстро устали от чтения. Но возвращаться домой, к матери и Бойд, мне решительно не хотелось. Я взяла извозчика до Гарден-корт, надеясь, что в такую ненастную погоду Хелен вынуждена сидеть дома одна. Так и оказалось: со вчерашнего дня к ней никто не наведывался, и сейчас она подрумянивала на каминном огне ломтики хлеба и скармливала их Джорджи.

– Смотри, кто к нам пришел! Твоя тетушка Маргарет! – сказала она и поднесла ребенка ко мне.

Он уперся ногами мне в живот и брыкнулся.

– Ах, какие у нас красивые толстенькие ножки! – проворковала я. – И какие же румяные щечки, просто алые!

Но Хелен сказала, что щеки красные от жара: у малыша очередной зубик режется.

Джорджи немного посидел у меня на коленях, потом расплакался, и Хелен велела няне унести его в детскую.

Я рассказала про Бойд и призраков; затем мы немного поговорили о Прис и Артуре. Известно ли ей, что они едут на медовый месяц в Италию? Хелен наверняка узнала об этом задолго до меня, но не призналась. Да любой вправе поехать в Италию, коли есть такое желание, ответила она.

– Или тебе хотелось бы, чтобы вообще никто не пересекал Альпы, потому лишь, что однажды ты собиралась в Италию, но обстоятельства воспрепятствовали? Не заставляй Присциллу переживать из-за этого. Твой отец был и ее отцом тоже. Думаешь, ей легко было отложить свадьбу?

Я сказала, что прекрасно помню, как сестра дорыдалась до истерики, когда стало известно о папиной тяжелой болезни, – а все потому, что она уже получила дюжину новых платьев от модистки, которые теперь приходилось вернуть обратно, чтобы перекрасить в черный цвет.

– А когда плакала я – как обошлись со мной? – спросила я.

Не глядя на меня, Хелен ответила, мол, когда плакала я, это было совсем другое дело.

– Присцилла была девятнадцатилетней девушкой, самой обычной. Она пережила два трудных года. Счастье еще, что мистер Барклей проявил такое терпение.

Ну, вам-то со Стивеном повезло больше, довольно раздраженно заметила я; а Хелен спокойно ответила:

– Да, Маргарет, нам действительно повезло, что мы успели пожениться еще при жизни вашего отца. Присцилла лишена такой возможности, но ее свадьба будет лучше нашей, к которой – из-за болезни вашего бедного папы – пришлось готовиться второпях. Не порти радость сестре, прошу тебя!

Я встала, подошла к камину и протянула руки к огню. После долгого молчания я сказала, что сегодня она очень уж строга – вероятно, просто утомлена своими материнскими обязанностями и бесконечной возней с малышом.

– Право слово, миссис Прайер, вы говорите прямо как моя мать. Разве только выражения выбираете чуть помягче, в силу своей деликатности…

Хелен вспыхнула и велела мне замолчать. Но в зеркале над камином я увидела, что она беззвучно рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Тогда я сказала, что она так сильно не краснела с тех пор, как была мисс Гибсон. Помнит ли она, как мы с ней, бывало, хохотали до покраснения?

– Папа говорил, что твое лицо похоже на знак червей с игральных карт: красное сердечко, а мое – на знак бубен: красный ромбик. Ты помнишь, Хелен, а?

Она улыбнулась, но не ответила, а наклонила голову к плечу, прислушиваясь.

– Джорджи плачет, – вздохнула она. (Я никакого плача не слышала.) – Бедный зубик не дает нам покоя.

Она позвонила своей служанке Бернс и велела принести малыша, а я через несколько минут попрощалась и ушла.