— Сегодня же прижмем, — сказал я, и лица их вытянулись — господин архканцлер, будущий монарх — шутят?

— Говорят, в порту — чума? — проговорил один, самый смелый.

— Есть такое, — кивнул я. — Поэтому порт нораторский пока побудет на карантине. Но сразу, как его снимут — вы сможете торговать, не глядя на Гильдию. Она больше не станет вам мешать. Да-да, вот так просто: не станет. Выпейте.

Этим словом я заканчивал каждую аудиенцию.

Толпа, забыв пиетет, шумела, очередь ко мне не уменьшалась. Основная масса просителей была своекорыстными идиотами. Мне было душно, скучно и противно.

Молодой дворянчик из Великих, господин Аркетт, упал на колени, подал бумагу — прошение о разводе. Блоджетт смущенно пояснил: в Санкструме разводы запрещены, церковь очень не одобряет, и развести может лишь монаршая подпись. Монарх снисходит редко. Последний раз Экверис Растар восемь лет назад после всестороннего обсуждения изволил развести три пары и пять оставил мучиться в браке до скончания дней. Один дворянин из пятерки, несчастный малый, не стал дожидаться скончания дней, и, разочарованный императора решением, убил жену, не выдержал, — за что пребывает ныне в Дироке, заключенный туда навечно.

Я ощутил интерес. Разводы запрещены? Вот как? О боги мои, это ведь золотое дно для пополнения казны! Что ж, придется разрешить разводы… конечно же, за деньги! Дворянам и купцам — за одну сумму, крупную. Крестьянам — за другую, малую. И чтобы разводящийся мужчина оставлял женщине сумму, которая позволит ей жить нормально. В этом патриархальном мире — только так. Завтра же об этом будет объявлено в газете. Известие вызовет потрясение. Очень сильное — сравнимое с землетрясением. Но последствия землетрясения поглотит война. А разводы — они будут осуществляться даже в войну, исправно пополняя мою казну.

— Богат ли господин Аркетт? — спросил я шепотом у Блоджетта.

— Б-богат, ваше сиятельство! По нынешним временам — состояние весьма значительное! Оч-чень любит госпожу М., простите, не могу назвать ее по имени — ибо господин Аркетт еще не разведен… Но как только… Он сразу же намерен жениться!

— А бывшая его супруга не пострадает?

— О нет, г-гоподин архканцлер, она сама — обладательница значительного состояния!

Прекрасно. Введем разводную шкалу — прямо как прогрессивную шкалу налогообложения. Чем больше состояние — тем больше денег с дворянина или купца я возьму. Крестьянам и горожанам из простых сделаю фиксированную ставку. Конечно же, придется провести реформу — я запарюсь ставить высочайшие подписи под разводными бумагами. Это будут делать малозаметные клерки очень скоро. Но для начала — мне придется.

Я поманил Аркетта пальцем.

— Решили удовлетворить вашу просьбу. Четыреста крон золотом будет стоить вам развод.

Он не понял, и я повторил. Велел прийти завтра-послезавтра, принести деньги. Он пытался осмыслить, наконец, понял, расцвел, пытался поцеловать мне руку, но вместо этого я протянул ему кубок:

— Выпейте.

Мысленно я пожалел земных политиков. Чувствовать себя на острие внимания даже нескольких сотен — тяжелый труд, выматывает психологически. Люди, которых уже отпустил, не уходили, скапливались у трона, многие застыли в лакейских позах, светили лицом, надеялись таким образом запомниться мне, примелькаться.

Вельможа с похоронным худым лицом, несколько облезлого вида, явно не богатый, похожий на весеннего клеща, что с прошлого лета не пил крови, приблизился, упал на одно колено и отрекомендовался:

— Господин Дарбар, дворцовый видный философ, граф, урожденный дворянин! Неоднократно отмечен вашим батюшкой за высказанные полезные соображения об государственном управлении!

Он презентовал мне трактат, озаглавленный: «О наилучшем устройстве Санкструма. Посильные размышления» — книгу, оправленную в засаленный кожаный переплет с вытесненным затейливым гербом. Я отпустил Дарбара мановением руки, просто чтобы отвлечься, пролистнул увесистый, от руки написанный том. Начинался он словами: «Люди, давайте же любить друг друга!», а следующие речения, которые подцепил взгляд, вызвали легкую оторопь: «И с радостью душевной оголить суть вечных ценностей, и принять в себя истинное сияние величия человеческого разума! А для наискорейшего процветания Санкструма прежде всего надо извести всех хоггов!».

Я спокойно передал трактат одному из секретарей и вздохнул без преувеличения тяжко. Ну вот, начинаю репрессии. Трактат надо сжечь, а самого господина Дарбара придется упрятать в Дирок — навечно. Беда, когда безумцы дорываются до власти, беда, когда такие же безумцы смущают незрелые умы, способные только к одномерному мышлению в стиле «черное — белое», проще говоря — умалишенные подчиняют своим идеям дураков, которых, как известно, большинство, а никто не поручится, что этот самый Дарбар не соберет вокруг себя последователей… как неизвестный мне пока прозрец, хитроумный владыка дэйрдринов.

Барон Арвальт — выборный от владельцев игорных домов Норатора, напрямую предложил крупную взятку, чтобы я не трогал эти самые дома. Дошли, видимо, слухи, что дома я собираюсь реквизировать, дабы они приносили деньги в казну. Я, не чинясь, назвал цену: двадцать тысяч золотом в год. На размышление — неделя. Все деньги хочу получить целиком и сразу, без отсрочек платежей. Барон спал с лица, что-то пробормотал. «Эк ты крупно-то хватил, государь трижды тебя за ногу да головой об стену пятижды!» — сказал его взгляд, который он быстро пригасил.