— Не любят, и?

— Могут укусить. Но не бойся, Ласточка привязана. Хотя… — В этом «хотя…» таилась угроза.

Никогда не думал, что седлание лошади дело настолько сложное. Освоение китайской грамоты, несомненно, было задачей куда более легкой. Амара поясняла терпеливо и спокойно, словно я был учеником в школе для умственно отсталых, хотя, верно, так оно и было, если принять во внимание местные реалии.

От Амары пахло свежестью и чистотой. В какой-то момент наши руки соприкоснулись, затем переплелись, затем я обнаружил, что стараюсь постоянно прикасаться к ее телу… Ее большая грудь под мужским камзолом вздымалась, прижималась ко мне, и я чувствовал ее упругую, горячую мягкость, и от этого кровь моя начала волноваться. По ее участившемуся дыханию и блестящим глазам я понимал, что она испытывает примерно то же самое…

— Правильно, милый господин, в карете лучше ездить зимой. Нет, ты делаешь не так, погоди, я расстегну подпругу… Хм… Это только степняки по зимнему времени умудряются без потерь для здоровья разъезжать в седлах, но на то они и степняки.

— Сколько могут пройти степняки, если вторгнутся… Сколько они пройдут за сутки?

— Нет, вот так… Да, да, умница! А теперь я все сниму, и ты попробуешь надеть подпругу и седло сам. Сколько пройдут? Миль семьдесят при сухой погоде, может и сто, если есть сменная лошадь, а она у степняка есть всегда. В морозы меньше, но ненамного. Вот, теперь пробуй!

Вместо этого я вдруг повернулся к Амаре, сграбастал ее в объятия и поцеловал, с удовольствием ощутив языком прогал между ее зубами. Она впустила язык без малейшего напряжения, ответив на поцелуй с горячностью и пылом юной девицы. Если бы вокруг не было чужих глаз, мы бы…

Но она отстранилась, и я увидел, что ее щеки в рытвинах от оспы разрумянились.

— Черт, милый господин… седлай ее наконец, укроти! Тебе давно пора сделать это! Очень давно! Сразу, как только… Седлай! Да делай же это, черт возьми!

Я начал заново проделывать всю последовательность седловки, так, как поясняла мне Амара. Голова кружилась, и совсем не от похмелья. Кровь и не думала остывать. Судя по блестящим глазам Амары, она испытывала примерно те же чувства. Да уж… Столько держать их под спудом…

— Нет, не так… Вот так, правильно… Затягивать подпругу нужно не слишком туго, но… Ах, Ласточка! — Рябая проводница хмыкнула.

— Что? — не понял я.

— Ничего, Торнхелл, все в порядке, — ответила Амара с неясной улыбкой и лукавым блеском в глазах. — Ты затянул подпругу? Молодец. А теперь — в седло! Ногу в стремя… Руками — за луку седла. Во-о-от так. Одним махом. Взлетай!

Я успешно взлетел. И тут же мир накренился, поехал набок, свернулся в цветную спираль, и я оказался под брюхом лошади, головой на песке. Ноги мои, продетые в стремена, задрались к небесам.

Амара хохотала, хлопая себя по коленям. Ласточка фыркала и ржала, и мне казалось, в этом ее фырканье и ржании тоже был смех.

Наконец рябая проводница помогла мне извлечь ботинки из стремян, и я возделся на ноги. Амара смотрела на меня с широкой улыбкой.

Я остервенело вытряхивал песок из волос.

— Поясни, что я сделал не так?

— Все так, Торнхелл. Все правильно, и ты способный ученик. Но Ласточка… — Слова прервал новый взрыв хохота. — Она хитрюга. Надула живот, это старый трюк лошадей. Как только ты сел, она выдохнула, подпруга седла ослабла — и ты низринулся в бездны…

— Ты знала, — сказал я. — Ты заметила.

— Конечно, Торнхелл.

— И не предупредила.

— Нет. Я не могла упустить такой шанс повеселиться!

— Отшлепаю тебя за это.

Серые глаза взглянули на меня без улыбки.

— Ты сделаешь сегодня со мной все, что пожелаешь, милый господин, и я не буду противиться. Тебе давно уже пора это сделать… А пока — пусть седло займет назначенное ему место. Вот так… Садись, ты больше не упадешь. Шпоры тебе не потребуются. Ласточка обучена слушаться шенкелей… Ты даже этого не знаешь. Это внутренняя сторона ноги, проще говоря — нажатием ты управляешь скакуном… Можешь немного подбодрить ее шлепком, но не бей сильно… Какой женщине нравится, когда ее бьют сильно?

Глава тринадцатая

Спустя два часа экзерсисов я уже научился кое-как держаться в седле, и даже управлять лошадью. Назад возвращались конными, Амара тоже заняла место в седле. Ее кобыла была менее смирной, она фыркала и косила глазом на Ласточку. Конюх, которому надлежало отвести лошадей обратно, пешим следовал за нами на почтительном расстоянии. Впрочем, он не слишком утруждался, ибо мы двигались шагом; я не мог пустить Ласточку рысью либо размашистым галопом — все-таки родился не самоубийцей и порции адреналина предпочитал извлекать менее, хм, опасным путем, например, гонками на реальной машине. А вот лошади… казались пока непредсказуемыми и опасными.