раз затянулся, медленно выпустил струю дыма. – И чего все в нем находят?…

Неля взглянула на часы.

– Где же кофе? Я не успею переодеться. – Посмотрела на Капустина. – Жаль, вы не придете.

– А кто это вам сказал, что не приду? – вдруг вызывающе спросил Капустин.

– Ну… Светлана Николаевна вроде бы плохо себя чувствует. Я думала…

– А я хорошо себя чувствую. Замечательно. – Он поднялся чересчур резко. – Так, все. Мы идем петь. – Он протянул ей руку. – Мы будем петь и смеяться, как дети. – Он засмеялся. – Вы будете петь, а я смеяться. А потом – наоборот.

– Олег Григорьевич, что с вами?…

– Никаких отчеств. Просто Алик.

Он отодвинул мешавший ему стол, словно это была пушинка, и повел Нелю за собой.

– Но нам не туда, – сказала Неля. – Зал – там…

Неля пела песню о пожаре сердца. Если горит дом, пела она, мы звоним ноль-один. А если пожар в душе, если сердце пылает, куда звонить? Любимому? Но если я не знаю даже его номера телефона…

Капустин слушал песню, прикрыв глаза и раскачиваясь в такт. Иногда он начинал дирижировать и даже пробовал подпевать. Зрители с недоумением на него поглядывали. Потом он открыл глаза и увидел, что Неля поет, обращаясь к нему, и он помахал ей рукой. А когда она пропела фразу насчет телефона, он поднялся и крикнул: «137-69-74!» В зале засмеялись. «После семи вечера», – добавил он. Тут он увидел, что Неля смотрит за его спину, и обернулся. В дверях стояла Светлана Николаевна.

Диме вся эта история настолько не понравилась, что он неожиданно врубил брек, чем заглушил Нелю и сбил с ритма всех музыкантов…

Капустин постучал в дверь своей каюты и пропел голосом Мефистофеля:

– Мой совет – до обрученья ты дверь ему не отворяй…

Ему и не отворили.

Он пропел:

– Ха-ха, ха-ха! – И ушел.

Около двери с красным крестом он остановился. Подумал немного, потом толкнул ее.

– Вы что-нибудь хотите? – улыбаясь, спросила медсестра.

– Да. Спать.

– А, вам снотворное, – сестра потянулась к аптечке.

– Нет. Кровать.

Светлана Николаевна, наспех одетая, подбежала к медпункту. На диванчике лежал Капустин и спал.

– Что с ним? – спросила она врача.

Врач потеребил бородку клинышком и сказал задумчиво:

– По виду, крайняя степень опьянения.

– Ну и негодяйка, – сказала она сквозь зубы.

– Что?

– Это я не вам.

Врач обернулся, но никого не заметил.

– Хотя, что странно, – продолжал он, – нет запаха алкоголя. Он вообще как – склонен?

– Да нет.

– Вы уверены?

– У них регулярно медобследования.

– А он кто по профессии? Шофер?

– Пожарный.

– Пожарный?

– Нет, не в этом смысле. Он не лазит по лестнице в каске…

– Нет? – Врач что-то вспомнил. – А разве…

– Очень редко, – смутилась Светлана Николаевна. – Он специалист по нефтяным пожарам. Его вызывают в крайних случаях, когда особо опасная ситуация.

– Ага, значит, опасность? – обрадовался врач.

– Разумеется.

– Нервное напряжение. Стрессы…

– Не без этого.

– А когда наступает разрядка… Вы меня понимаете? – он откинулся, довольный.

– Вы что хотите сказать – он… – Светлана Николаевна не договорила.

– Ну зачем так резко, – вкрадчиво сказал врач и дотронулся до ее руки. – А вам разве не кажется его поведение несколько… э-э… странным.

– Так… Значит, уже все всё заметили…

– Это видно невооруженным глазом.

– Мало ей одного.

– Что?

– Это я не вам.

Врач обернулся, никого не увидел и снова дотронулся до ее руки.

– Ему надо помочь.

– Как?

– Делайте вид, что все хорошо.

– Легко сказать.

– Но пока еще действительно все хорошо, – он ласково улыбнулся. – Потому что может быть хуже…

Капустин лежал в каюте. Открылась дверь, вошла Светлана Николаевна с подносом, на котором был завтрак. Она поставила поднос на столик.

– Садись, милый.

– Я встану.

– Что ты, лежи. Отдыхай. – Она говорила ласково, но чувствовалось напряжение.

– Ну вот, теперь ты похожа на ту, что десять лет назад являлась ко мне по ночам…

– Не к тебе – на дежурство, – улыбнулась Светлана Николаевна.

– Являлась на дежурство, принося покой…

– Снотворное, – уточнила она.

– Принося мне снотворное, а потом приходя еще и во сне… И была она так красива, что у меня рос гемоглобин, и падал РОЭ, и затягивались раны, а я переживал, не хотел поправляться, чтоб не расстаться с ней…

– Ничего этого не было, ты все путаешь.

– Это твой капитан все путает. И румын. Не говоря уже о турке. А я ничего не путаю.

– Путаешь. Тебе кажется, что ты молодой и здоровый и что выберешься еще из одного ожога. – Она нахмурилась. – Ты много чего путаешь. Не путал бы, может, тогда… – она замолчала, отвернувшись.