У него мешались мысли в голове: какие его родители кулаки? Запахивали собственными силами полученные в пользование от новой власти шесть десятин земли, держали трех лошадей, четырех коров, маслобойку. Батька грамоту прошлым летом получил от сельсовета за сдачу хлеба государству, семья одной из первых на селе подписалась на оборонный заем. Произошла ошибка, срочно надо что-то делать! На прием в Смольный к товарищу Кирову записаться, письмо отправить в Москву наркому земледелия. Своя же народная власть, разберется. Не даст в обиду трудовую семью.

Посоветовался с Шалвой.

– Дохлое дело, Кулинич, – побарабанил по столу политинформатор общежития. – Ты что, газет не читаешь? Кончился, Коленька, нэп! «Кулаки», «середняки». Все это уже вчерашний день. Опора партии сейчас на бедняцкую прослойку, ясно? Взят курс на сплошную коллективизацию. Папаша твой, видать, в колхоз вступать не захотел. Против линии партии пошел. А за это по головке не гладят. Мой совет: не ходи никуда, не пиши. Себе навредишь. Повремени, разберутся с твоими…

Голова шла кругом. На руках была четырнадцатилетняя сестра, где-то надо было найти ей жилье, куда-то пристроить. В тот вечер тетя Клава разрешила Стефке переночевать в красном уголке, на лавке. Принесла из подсобки пахнущий сыростью матрац, несвежего вида подушку.

– Учти, на одну ночь, – предупредила. – В пять утра чтобы ушла. Не дай бог комендант нагрянет…

С утра они с Шалвой кинулись по нескольким намеченным адресам. Стефка крепко держала его за руку, дико озиралась по сторонам. В конце дня, после бесконечного блуждания по городу им повезло: на Волковом поле нашли школу фабрично-заводского ученичества при обувной фабрике где согласились принять на полное содержание ограбленную в дороге, как написали они в заявлении, не имевшую документов дочь безземельного белорусского батрака.

Прощаясь со Стефкой в кабинете директора, откуда ее собирались вести в санпропускник, он не выдержал, кинулся к дверям. Шел по коридору сгорбившийся, жалкий.

– Все будет нормально, Колян, – успокаивал его Шалва когда вернулись домой. – Слышь, – полез в тумбочку, – тут у меня немного чачи из дома осталось. Давай по глотку, а?

Выпили, он лег отвернувшись к стене, закрыл глаза. Перед глазами стояла Стефка, несчастная, потерянная. Зарылся лицом в подушку сдерживая рыдания…

3.

Первое известие от родителей пришло через полгода. В перерыве между занятиями в аудиторию заглянула секретарша декана.

– Кулинич, – поманила рукой. Протянула потрепанный конверт: – Держи!.. У тебя кто-то на Урале живет?

– Не-е, – отозвался он растерянно.

Вскрыл холодея присланное на институтский адрес письмо, узнал неровный, крупными буквами почерк старшего брата.

«Живы!» – отлегло от души.

Письмо было коротким, в половину тетрадного листа. У них все благополучно, писал Константин. Живы-здоровы, трудятся на строительстве бумажного комбината, поздравляют его с наступающим Первомаем, желают успехов в учебе.

Он крутил в руках оттиснутый расплывшимися печатями конверт с тремя копеечными марками. Обратным адресом значилось: «Пермский край, Красновишерск, управление Вишерских лагерей».

«Красновишерск… Красновишерск», – водил пальцем по висевшей в институтской библиотеке карте РСФСР. Пермь у подножья Уральских гор нашел, Красновишерска не обнаружил.

На другой день его неожиданно вызвали к декану.

В просторном кабинете с большим портретом Ленина над столом сидел рядом с седовласым Артоболевским мрачный завкадрами института в застиранной гимнастерке принимавший у него документы при поступлении.

– Садитесь, Кулинич, – указал жестом декан. – У товарища Сапруна к вам вопросы.

– Не вопросы, а вопрос, – глухо отозвался Сапрун. Поднял тяжелый взгляд. – Что же это ты, – открыл папку на коленях, – не сообщил в анкете, что приходишься сыном кулака? Скрыл этот факт?

Он ответил потупив голову, что во время поступления в институт ничего об этом не знал.

– Как не знал? – возвысил голос Сапрун. – Родители твои осуждены, так? По пятьдесят восьмой статье!

«Все знают!»

– Чего молчишь?

– Осуждены. Но случилось это без меня.

– Хорошо, без тебя. Почему промолчал узнав? В комсомол тихой сапой пролез?.. Дело ясное, – прихватив папку Супрун стал выбираться из-за стола. Обернулся к декану: – Будем, товарищ Артоболевский, ставить вопрос об отчислении. За сокрытие позорных фактов биографии…

– Задержитесь, Кулинич, – остановил его декан, видя, что он собрался уходить. Снял пенсне, потер устало переносицу.

– Неприятная история. Надо было все-таки сообщить, хотя бы в деканат. Понимаю, вы тут не причем, дети за отцов не отвечают…