Вскрикнув:

— Что это?! Волос?

Гринод стремительно подхватил что-то с плеча Кирена, теребя в руках.

— Белоснежный волос! Длинный…

И вот эти слова вызвали реакцию у Кирена. Неожиданно сильную!

— Достаточно, — убийственно ледяным тоном прошипел он. — Я услышал достаточно, и мое решение не изменится. Свой долг я отдам, исполнив просьбу твоего отца, и удалив тебя из столицы на недосягаемое расстояние. Но этот полет — последний, наслаждайся! Больше ты никогда не войдешь в мою команду. Ни в каком качестве!

Я отпрянула от стены, пораженная суровостью отповеди. Гринод тоже опешил, такого отпора он не ожидал. Замерев с беспомощно открывающимся ртом, пытался что-то сказать, даже взмахнул покалеченной ранее рукой, а я заметила, что все это время он старательно укрывал ее в кармане.

Но возразить Кирену, что ухватив его за плечо, неумолимо тянул к двери, не получалось. Уже у выхода, пока капитан отвлекся на панель управления, активируя процесс открывания, взгляд гостя вспыхнул озарением.

— Я понял! — Буквально взвыл он и затрясся от ярости. — Это она! Она! Мерзкая самка жива…

Явно взбешенный Кирен продолжения слушать не стал. Ухватив Гринода за одежду, вышвырнул за пределы каюты и грозно рыкнул:

— Не пытайся вредить мне, распуская свои домыслы! Иначе…

Что иначе он не уточнил, но любой бы понял по его виду: ослушавшегося ждет смерть!

Когда дверь в каюту захлопнулась, оставив где-то снаружи шипящего проклятия от ненависти гостя, я поняла что стою, не дыша. Зрелище стремительно вспыхнувшего гневом Кирена меня напугало — словно бы я вновь оказалась в недавнем прошлом. Достаточно лишь нескольких слов, чтобы он снова стал… неукротимым и опасным дикарем?

Но прежде чем я в полной мере успела прочувствовать эту мысль, хозяин каюты развернулся и шагнул прямо ко мне. Снова непонятным мне образом повторив маневр с исчезновением стены, оказался рядом.

Тут же обхватил за плечи, впившись в лицо каким-то безумным взглядом, испугавшим меня еще больше. Чего только не сверкало сейчас в глазах меднокожего. Мне почудился даже страх! Но выучка воина позволила быстро вернуть самообладание. Отступив на шаг, он обвел помещение взглядом, как прежде и я.

— Тебе здесь понравилось? Это похоже на твой мир?

И пусть вопрос прозвучал пытливо, я продолжала ощущать клокочущую в мужчине бешеную ярость. При том, что ничто внешне о ней не напоминало. Откуда же мне так отчетливо ощутимы его чувства?!

— Не совсем… — осторожно призналась в ответ.

— Почему?

Сейчас Кирен выглядел куда более встревоженным и разочарованным, нежели когда Гринод предлагал ему способ овладеть секретом длинной жизни.

— Тут… только видимость, — я мнусь, сама толком не зная, как объяснить. Родной мир почти растворился в памяти, воспоминания всплывают образами, всплесками ощущений. Но даже этого достаточно, чтобы понять — тут все не настоящее. — Это имитация. Кажется, похоже, но только внешне. Как ты смог воссоздать?..

Он же не был на Цезарионе! Но, не успев озвучить вопрос, обрываю себя на полуслове. Что, если еще кто-то из моих соплеменников у них в плену? Кто-то, покинувший дом не ребенком?

— Что не так? — Метх так и впился в меня взглядом.

— Все, — растерянно развожу руками, не зная, как объяснить меднокожему, как ощущается лавовая материя моего родного мира. — Арианцы купаются в искрах пламени. Ты полагаешь, это огонь? Нет! Откуда взялась такая идея? Попытка воссоздать кусочек Цезариона?

Знает ли он о плазме? Понимает ли, что на Цезарионе все материальное существует именно в этом виде, оттого трансформируется и подчинено импульсам нашего сознания. Протянув руку к взметнувшемуся сполоху искр, спешно отдергиваю ладонь — жар причиняет боль. Это не кусочек моего родного мира.

— В рохбах сартхов есть информация о вашем мире, — ответ Кирена скуп и малоинформативен. Мне же отчаянно хочется знать больше. — Там же есть указания на такие помещения. Здесь особое устройство. Оно преобразует помещение, я полагал, что смогу воссоздать условия на твоей планете.

— Нет…

Отчего мне так больно и душат слезы? Я бы тоже желала хоть на миг вернуться в тепло родного и безопасного мира. Но чем отчаяннее я желаю этого, тем острее чувствую фальшь окружающей имитации. Вдруг отчетливо вспоминаю, как купалась, кажется, еще в прошлой жизни в шелковистых, дарящих мягкое тепло, искрах. Этот образ… от него с невыносимой болью сжимается что-то в груди.

«Как больно»

Слезы крупными бусинами срываются с ресниц и устремляются по щекам. Я уже не думаю о сартхах, я вся погружена в этот миг — в ощущение, что мне не дано познать вновь, в чувство радости и покоя.