— Что касается того приёма… — Ева судорожно выдохнула, но осмелилась и повернулась к Адаму. — Я надеюсь, что была не так уж и плоха. Надеюсь потому — что мало помню из произошедшего после второго глотка мартини. И сегодня не хочу ни пунша, ни глинтвейна. Алкоголь на меня плохо действует.

Она наморщила нос, подошла к первому попавшемуся домику, торгующему сладостями, и указала на разноцветный круглый леденец.

— А от конфеты не откажусь. С детства люблю сладкое.

Адам завел руки за спину, неожиданно почувствовав себя как-то одиноко без ледяных ладоней Евы, пальцы которой жадно сжимал своими. Он стоял и слушал все, что она говорила, пытаясь уложить в голове ее и своё видения ситуации, которые, похоже, были кардинально противоположны.

Но самым удивительным во всем происходящем было то, что вот он, Адам Левандовский, владелец мирового парфюмерного бренда, стоит посреди праздничного рынка со своей секретаршей — и по совместительству женой — и все, чего ему хочется — это смеяться. А мимо них плывут толпы людей, которым они наверняка мешают, встав, как вкопанные, у киоска с леденцами. Толпы людей, которые ни черта не понимают, что сейчас сказала ему Ева. Также как не понять им и того, какое облегчение испытывает от этих слов Адам.

Ему было достаточно ее простого «вовсе не деньги тому причиной», чтобы отпустить некие внутренние тормоза и поверить — впервые в жизни не ища никакого подвоха — в то, что это правда.

Левандовский протянул продавцу, не глядя на цену, пятьдесят злотых и схватил красный леденец в форме сердца, который сунул Еве в руку, одновременно увлекая ее за домик, подальше от людских глаз.

— Соси, — скомандовал Адам. — Пока только леденец, но, если помнишь, по утрам я люблю… — он многозначительно усмехнулся, но тут же стал серьёзным:

— Раз уж у нас вечер откровений, то, так и быть, я поделюсь собственной версией происходивших за последнее время событий. Только дослушай, прежде, чем решишь воткнуть мне этот леденец куда-нибудь, — Левандовский выставил перед собой обе ладони, словно защищаясь. — Итак, в отличие от тебя, мне после похода в «Покровский пассаж» было неясно ни черта. Потому что от увиденного в тот день в моей голове приключился полный диссонанс. Если быть до конца честным, Ева, то я нанял тебя потому, что с первого взгляда решил, что никогда не захочу тебя трахнуть. Это было весьма важное для меня обстоятельство с учётом того, что все мои бывшие секретарши были уволены именно после секса, а если быть точным — после того, как захотели за него чего-то материального. Так что, когда ты предложила вписать в контракт позы… — Адам покачал головой, — я понял, что разочарован. Я спрашивал тебя о том, готова ли ты со мной трахаться по контракту не потому, что этого хотел, совсем напротив — я как раз желал услышать, что ты не станешь делать этого за деньги. Но ты ничего не отрицала, а потому… — он сложил руки на груди и приподнял брови, — а потому дальше было то, чего ты, как выяснилось, даже не помнишь. — Левандовский подошел ближе, заставляя Еву попятиться и прижаться к стене — как это уже было на приеме и, понизив голос, проговорил:

– В общем-то, я весьма оскорблен тем фактом, что ты забыла, как стонала под моими пальцами, когда я входил в тебя на всю глубину. Но, так и быть, готов закрыть на это глаза, потому что совсем не против освежить твою память практическими занятиями. — Адам запустил пальцы в волосы Евы и потянул, намотав пряди на кулак. — Начиналось все примерно так, — прошептал он ей в губы, в то время, как его вторая рука пробралась под юбку. — Потом я толкнул тебя на диван и ты широко развела ноги… — Левандовский вклинил колено между ногами Евы, заставляя повторить то, о чем говорил. — Очень досадно, что ты не помнишь, как я ласкал тебя и как ты от этого текла. — Он потянул за волосы сильнее, заставляя Еву запрокинуть голову и приоткрыть губы, когда его язык скользнул ей в рот, начиная неторопливо ласкать. Его прерывистое дыхание смешалось с ее, его вкус — с ее вкусом, носящим оттенки фруктового леденца. Адам провел языком по ее губам, слизывая с них сладкие липкие следы и, прижав Еву к себе, смял ее губы в поцелуе, ощущая, как нарастает возбуждение, и с трудом удерживаясь на тонкой ниточке контроля. — Если я буду продолжать рассказывать и показывать, то нас, пожалуй, чего доброго, загребут за прилюдный разврат, — выдохнул он со смешком, но прежде, чем отстраниться, схватил руку Евы и прижал к своему затвердевшему члену. — Чувствуешь, насколько ты меня интересуешь? — усмехнулся Левандовский. — Я хочу тебя. С того самого приема. И от того, что ты не такая, как упомянутые тобой «вероники» — ещё сильнее.

В любой другой ситуации, первое, чего захотелось бы Еве — оттолкнуть мужчину, который так бесстыдно творил с ней те вещи, которые она и наедине с ним постеснялась бы делать. Тем более стеснялась делать это прилюдно, на многоцветной ярмарке, где, возможно, никому не было до них дела, но где самой Еве было неуютно.

Но это был Адам. И от неверия во всё происходящее она сначала замерла, а после несмело ответила. Сначала — на поцелуй, от которого закружилась голова, понуждая её искать опору, чтобы не упасть. После — сжимая возбуждённый член, обтянутый тканью одежды. Только от этого можно было начать умолять Адама взять её прямо здесь, возле шершавой стены домика, на которую она опиралась, едва стоя на ногах. Но Ева только выдохнула в его рот:

— Я и сама для себя — сплошной диссонанс, когда рядом с тобой. И всё, что творю, когда ты в поле моего зрения — удивляет меня не меньше чем тебя. Например сейчас схожу с ума от ревности, когда представляю всех тех секретарш, которых ты трахал прежде чем уволить.

Её пальцы сомкнулись вокруг члена ещё плотнее. Она действительно испытывала ужасающую ревность, лишь подпитывающую острейшее вожделение, которого Ева не испытывала ни разу за свою жизнь. Никого она так не хотела, как сейчас своего босса и по совместительству мужа.

Вся ситуация, заложниками которой они стали по собственной воле, вдруг предстала перед ней в совершенно ином свете. Что бы там ни было после — на сегодня у них всё могло быть только так, и никак иначе.

— И хочу тебя от этого ещё больше.

Теперь она сама потянулась к губам Адама, убирая руку от его ширинки. Едва коснулась его рта своим и отстранилась, тяжело дыша.

— Я помню, что ты любишь по утрам, но должна тебя разочаровать — я не умею делать ничего подобного. Даже не пробовала ни разу. Но с тобой — хочу научиться всему, что ты любишь, даже если это что-то очень развратное.