Вот и попробовали командиры СКАРБа подобраться к ним сзади.

Джон ощутил мерцание света Ревика, змеившегося сквозь стены, полы и мебель внутри до сих пор стоящих сегментов здания. Жившее там намерение сбивало его с толку, ощущение света, лишённого совершенно всего, абсолютная целеустремлённость в сочетании с техническими познаниями, которые откровенно взрывали Джону мозг. Элерианец сканировал не только органику, но и физическую структуру самого здания, то есть, те компоненты, которые видящие называли «мёртвыми».

Сюда входило всё — скалы, земля, обычный кирпич, бетон, стекло, камень, дерево, металл, бензин, вода. Он мог даже видеть физические вещества, невидимые невооружённым глазом — природный газ, кислород, водород, углекислый газ, пропан.

Ревик упоминал об этом несколько раз, во время тренировки.

Тогда он говорил так безразлично.

Он преподнёс всё так, что это казалось мелочью.

Джон знал, что способность Ревика видеть физический мир из Барьера составляет одно из расовых различий между сарками и элерианцами. Sarhacienne не могли видеть физические объекты своим зрением видящих, независимо от того, насколько высокий им присвоен действительный ранг. Конечно, они могли видеть отпечатки, главным образом основанные на следах, оставленных там другими живыми существами, но они не могли видеть сам материальный мир.

Ревик мог.

Эта способность видеть физическое изнутри Барьера давала явное преимущество, когда дело касалось телекинеза, сухо заметил Ревик, объясняя, как он намеревался объединить и сочетать их aleimi– структуры.

Очевидно, это облегчало нацеливание телекинеза — Джон усёк это даже тогда, но на самом деле не понимал, пока не увидел Ревика в действии.

Ревик сказал ему однажды, что с помощью своего света он может видеть материю вплоть до микроскопического уровня, и даже за его пределами, поскольку лимиты возможностей Барьера были менее «жёсткими», чем лимиты физического мира. Это позволило бы ему расщеплять атомы, если он того пожелал.

«Ну. Теоретически, во всяком случае…» — добавил Ревик в своей бесцеремонной манере.

Теперь эта мысль казалась Джону ужасающей — ну, тогда тоже, но раньше страх был более абстрактным. Во всяком случае, насколько он знал, Ревик на самом деле этого не делал, по крайней мере, это не попало в учебники истории, даже тогда, когда он был Сайримном.

Однако мысль о том, что он может — и что Элли может, теоретически или как-то иначе — взорвать ядерную бомбу одним лишь своим разумом, показалась Джону неправильной более чем на одном уровне.

Оглядывая дымящееся и горящее поле, он также поймал себя на мысли, что Ревик, вероятно, ещё не пробовал делать это — в смысле, создавать реакции деления или слияния силой своего разума — потому что ему это было не нужно. Более традиционный подход Ревика к вооружению, казалось, был весьма эффективен сам по себе.

«Просто чудо, что они вообще смогли его уложить», — подумал Джон, оглядывая разрушения, произведённые Ревиком менее чем за час.

Теперь Ревик оказался по другую сторону.

На эти мысли он тоже не стал тратить много времени.

Джон почувствовал, что внимание элерианца начало смещаться почти сразу же, как только он перестал воспринимать прямую угрозу от солдат, встретивших их при приземлении. Раскол в сознании Ревика становился всё более заметным; Джон чувствовал, как он следит за этими мужчинами и женщинами, бегущими по траве к деревьям, пересчитывает оружие, которое они до сих пор несли. Он также чувствовал, что Ревик постоянно оценивает, будут ли они перегруппироваться для второго штурма, и чем они могут попытаться ударить по ним, если это произойдёт.

Джон практически чувствовал, как он просчитывает риски, шансы, вероятные сценарии.

Часть внимания Ревика вернулась к взлётной полосе.

Некоторые из тех самолётов уже сгорели от перенаправленных ракет. Тем не менее, Джон подпрыгнул на полфута, когда первый маленький самолёт взорвался наружу.

Джон увидел, как его колеса оторвались от земли, когда воспламенился топливный бак. Фюзеляж в воздухе разломился пополам, как раз перед тем, как осколки резко упали на выжженную и горящую траву сразу за грязным овалом того, что осталось от луга.

Этот звук громким эхом разнёсся по всему парку.

Это потрясло Джона почти до оцепенения, даже после последнего часа небольших взрывов и вспышек, постоянного грохота выстрелов из автоматов и полуавтоматических винтовок, последнего большого взрыва, вызванного газопроводами, которые Ревик воспламенил внутри центра отдыха.

Прежде чем Джон закончил разглядывать первый самолёт, дым и пламя, вырывавшиеся из дыры в стеклопластиковом фюзеляже и разбитого стекла кабины, большая «Сессна» рядом с ним разлетелась на куски, взорвавшись в два раза громче первого судна.