Петр промолчал. Саша же думал о цветах, о свежеиспеченном хлебе, думал про сад рядом с домом, где следовало бы сделать прополку. Он тут же пожелал, чтобы сорняки прорастали не очень сильно.

Черневог продолжал:

— Вполне возможно, что она попытается освободить вас, и я не отрицаю, что найдутся силы, которые тут же устремятся ей на помощь. Вот почему прежде всего я хочу разыскать ее, вот почему я уверен, что и вы будете делать то же самое.

Думай только о цветах, убеждал Саша. О березах, о мышонке, который скребется под печкой.

«Петр», — мысленно обращался он, «не слушай его».

Но Черневог не оставлял его без внимания:

— Твой дружок вновь пытается поговорить с тобой. Он хочет дать тебе совет быть осторожным. Так же поступлю и я. Я дам ему тот же самый совет, без всякого сомненья, но он все время старается не слушать меня. Я же могу гарантировать, что сейчас его голова уже не раскалывается от боли.

И действительно, боль прошла без всякого следа.

— Вот видишь? — очень мягко проговорил Черневог. — У нас есть все: безопасное место и безопасный отдых. Ведь я могу быть очень покладистым, если люди идут мне навстречу… Подбрось еще дров в огонь, не возражаешь?

Изнутри дом казался значительно больше, чем снаружи. Бревенчатые стены были тщательно выскоблены, в комнатах висели занавески, расшитые вышивкой, на которую нельзя было долго смотреть, потому что рисунок резал глаза. В печке, сложенной из речных камней, пылал огонь, а рядом, на дубовой полке, была расставлена серебряная посуда, около которой висели связки сушеных трав.

Это был дом, в котором жила Драга.

Мать Ивешки, которая не видела ее с самого рожденья, много сотен лет назад, была по-прежнему молода и красива, ее длинные светлые косы были убраны лентами, а ночная рубашка расшита голубыми цветами, очень похожими на те, которыми, как подумала Ивешка, она и сама когда-то украшала подол собственного платья.

Перед Ивешкой был ее же собственный нос, ее рот, ее подбородок, отличающийся чуть большей ямочкой, и это сходство одновременно и восхищало и пугало ее.

А мать говорила:

— Да входи же, Ивешка. Дорогая, дай я помогу тебе раздеться, и садись… о, Господи, у тебя волосы сплошь в листьях…

Ивешка бросила свои вещи на лавку рядом с печкой, куда указала ей мать, но продолжала стоять не раздеваясь.

Мать же тем временем накинула халат, перебросила косы через плечо и сказала, обращаясь к ней:

— Может быть, тебе лучше умыться? — намекая, как предположила Ивешка, на ее перепачканное грязью лицо. Руки ее были грязными без всяких сомнений, не говоря уже о сапожках. Она никогда не позволила бы кому-нибудь войти в дом в такой обуви, чтобы пачкать чисто вымытый пол: и Петра, и Сашу, и отца она всегда заставляла выносить грязную обувь за порог. Но сейчас, совершенно неожиданно для себя, она почувствовала, что готова защищать эту грязь как собственное право на то, чтобы вновь выскочить в темноту, за эту дверь при первой же возможности.

— Нет, спасибо, — сказал она.

— Хорошо, тогда присядь, — сказала мать и начала суетиться на кухне. — Садись, садись.

— Тебе не нужны лишние неприятности, — продолжала Ивешка. — Зачем же ты позвала меня сюда?

— Потому что я хотела увидеть свою дочь. Тем более, что тебе угрожает опасность.

— От кого? От тебя?

Драга наливала чай из самовара, расставляя серебряные чашки на серебряном подносе, а на небольшую тарелку положила медовые лепешки и поставила ее рядом с чашками.

Ивешка, так и не получив ответа, повторила свой вопрос:

— Так от тебя, мама?

Драга перенесла поднос к печке и уселась на край скамьи.

— Я знаю, твой отец наговорил столько ужасного про меня.

— Мой отец уже три года, как мертв, — коротко ответила дочь. — И почему только теперь, мама? Чего ты хочешь?

— Я хочу защитить тебя и моих будущих внуков.

Ивешка не хотела иметь определенного мнения по поводу ребенка до тех пор, пока не утвердилась в своих стремлениях, и, кроме того, она была со всех сторон окружена желаниями, каждое из которых вторгалось в происходящее внутри нее.

— Неужели всякий в этом мире может знать об этом? — резко спросила она.

— А ты не знала?

Ей хотелось побольше узнать о происходящем, и поэтому она с отчаянием пыталась разобраться в тех мыслях, которые то так, то этак устремлялись к ней от матери, настойчиво, как змеи, охотящиеся за яйцами.

И она ответила вполне внятно, тщательно подбирая слова:

— Нет, я не знала. Это, должно быть, случилось недавно.

— Да, несколько дней назад. Петр — отец ребенка?

— Что ты знаешь о нем?