Он хотел вырваться из этого сна. Он хотел бежать от него, потому что он знал, куда все это ведет. Он слышал, как Сова билась крыльями в окна, и чувствовал, как в такой же панике билось его сердце…

«Это не Ивешка», — продолжал он уверять самого себя. У той, что была перед ним в этом кошмарном сне, не было никакого сходства, кроме, может быть, волос или формы лица. И он сам не знал, как мог так ошибиться, даже глядя на нее со спины. На подбородке у нее была глубокая ямочка, и глаза были тоже явно не ивешкины: это были ледяные глаза, излучавшие зимний холод.

Она подошла ближе и тронула его за подбородок: она была намного выше, чем он. Она целовала его в губы, пока Сова колотилась в окно, и его сердце так же билось в страхе. Сейчас он уже не понимал, какое решение было самым правильным, так же, как не знал и того, где мог спрятаться, если бы вдруг убежал. Она дважды поцеловала его, прежде чем сказала, что всегда знала обо всех его секретах и никогда не имела другой цели, кроме той, что отводила для него.

Он не хотел идти в ту комнату вместе с ней… И тогда Черневог вернул его в солнечный день и в лес, питая отвращение к этой части собственных воспоминаний. Черневог не хотел чувствовать себя вновь слугой, и он не собирался хоть когда-нибудь вновь оказаться в этой роли…

На этот раз он шел по тропинке к домику перевозчика, миновал знакомые Петру ворота, прошел по знакомому деревянному настилу, поднялся на крыльцо и со страхом постучал в дверь, стараясь следить за собственными мыслями, иначе Ууламетс мог моментально узнать, зачем он пришел сюда, и убить его.

Но дверь ему открыла девочка, у которой были светлые косы, и волосы, так похожие на волосы Драги, что у него неожиданно от страха подскочило сердце. Но это могла быть всего-навсего лишь дочь Драги, девочка не старше тринадцати лет.

Он снял шапку. Он знал, кем она была, и очень смутно представлял себе, что имеет дело с кем-то очень опасным для себя. Он сказал молодым, почти детским голосом:

— Я Кави Черневог. Я пришел повидать учителя Ууламетса. Дома ли он?

Ивешка впустила его в дом.

«Нет!» — подумал Петр, в отчаянии стараясь не видеть этого. А Черневог очень тихо сказал из-за его плеча: «Она очень способная, когда использует свой здравый ум, но разве ее можно в чем-нибудь убедить? Уговори ее присоединиться к нам, и тогда ничто и никогда больше не будет угрожать нам».

— Нет, — пробормотал Петр. Ему было вообще тяжело думать. А мысли Черневога продолжали обволакивать его, будто затягивая в паутину. Он слышал, как Хозяюшка топала следом за ними, и хотел чем-нибудь помочь, он хотел повернуть назад, но его руки не слушались его.

Неожиданно быстрый топот копыт догнал их, Волк повернулся и встал как раз в тот момент, когда Петр увидел лишь удаляющийся светлый зад кобылы, зеленые березы, да мелькавшую на солнце сашину белую рубашку…

Петр с силой ударил Волка, и когда тот рванулся вперед, Черневог съехал набок, увлекая за собой и Петра, который из всех сил вцепился в конскую гриву, удерживая таким образом и себя и Черневога. Тогда Петр нанес ему удар локтем под ребра, повернулся и ударил еще раз, прямо в челюсть, но следующего удара он нанести не смог: его рука больше не подчинялась ему.

Волк остановился, переступая из стороны в сторону и давя свалившуюся на землю поклажу. Горшки трещали как старые кости, а Петр беспомощно глядел на колыхавшееся перед ним зеленое море молодых берез, не видя ничего, кроме поблескивающих на солнце листьев. И мальчик и лошадь скрылись из глаз за видневшейся вдали более высокой молодой порослью: они уносились в неизвестность, затаив какую-то мысль, так по крайней мере уговаривал он самого себя. Саша просто так не убежал бы от него: наверняка малый совершенно неожиданно нашел какой-то ответ и теперь обязательно постарается вытащить Петра из этой западни.

Он верил в это, несмотря на то, что щемящее чувство беспокойства, тут же возникшее в самой глубине его души, напомнило ему о том, как покидали его друзья… как уходил в ночь Дмитрий Венедиков, в тот самый момент, когда жизнь вместе с кровью медленно уходила из Петра…

Даже его собственный отец частенько говорил ему, когда Петр попадался на воровстве: «Парень, я не собираюсь отвечать за тебя…"

Черневог опустил руку на плечо Петру и повернул его к себе лицом. Его губы были разбиты, подбородок вымазан в крови, а Петр до сих пор так и не мог поднять свою руку после того последнего удара. У него было достаточно времени, чтобы понять, что Черневог был вне себя.

— Ну, и какой во всем этом прок? Он бросил тебя.

— Нет, он не сбежал, это тебе теперь следует беспокоиться, Змей, — ответил Петр.

Черневог взглянул на него, словно сумасшедший. Петр ожидал, что тот сделает что-то страшное, причиняющее боль. Очень глупо было вообще говорить что-либо в этой ситуации, если только не воспринимать все происходящее как пришпоривание лошадей: разговор подгонял Черневога, уводя его в другую сторону, а Саша тем временем уносился все дальше и дальше.

Черневог отошел от Петра и остановился, повернувшись к нему спиной. Он не рискнул смотреть в том направлении, где исчез Саша. Но как только Петр подумал о том, чтобы подойти и наброситься на него, то моментально все его мысли исчезли, будто с камня вода. Он пытался заговорить и не мог, а червоточина, поселившаяся в его сознании, начала вновь волновать его, вызывая горькие воспоминания о том, как убегал Дмитрий, оставляя его одного в темном дворе трактира…