— Не знают, иначе бы в полицию не звали.

— Наверное, это хорошо, — слабо улыбнулась она и резко сменила тему. — А вы видели, как дуб изменился?

— Обратил внимание. Не видел бы его сам, когда сюда с вами пришёл, то не поверил бы, что он ещё неделю назад был пень пнём.

— А ещё у нас есть колбасное и хлебное дерево, — похвасталась она. — Волшебное.

— Цыц, — прикрикнул, было, на неё старик, но та даже глазом не повела в его сторону. — Вот же балаболка-то, прости господи.

— Угостишь? — усмехнулся Тишин.

— Конечно. Я сварила из плодов кашу. Получилось очень вкусно, сейчас принесу, — и она унеслась под навес, который был в лагере кухней и столовой.

— Значит, ты нашёл свою Силу, — не спросил, а утверждающе произнёс Тишин и посмотрел на меня.

— Нашёл. И догадываюсь о том, о чём ты сейчас промолчал. Руку я тебе верну, но напомнишь мне про неё не раньше, чем через три недели. Это если всё будет идти так, как я предполагаю. Возникнут форс-мажоры — придётся отложить лечение.

— Да я подожду сколько нужно. Столько лет ждал, — вздохнул он. — Да, чуть не забыл кое-что. Немцы ищут красноармейцев, которые перевозят какие-то бочки или баллоны. Или прячут их. Пообещали крупную премию и медаль тому, кто поможет их найти. И ещё пообещали всю деревню расстрелять, если кто-то в ней попытается скрыть эти сведения и поможет солдатам с бочками. Это я к тому веду, что могут или те, или другие к вам на огонёк заглянуть.

— Пусть ищут, — махнул я рукой. — Сюда никто не доберётся.

Тут подоспела Маша с тарелкой, полной каши. Её даже не пришлось греть, так как на котелок я наложил руны, чтобы пища в нём всегда была горячей. Правда, их приходилось обновлять по два-три раза на дню, но занимает это пять минут. Перед уходом из лагеря, Тишин получил список от Маши с тем, что нужно найти. В основном специи, соль, растительное масло и кое-какие мелочи лично для неё. Прохор ради этого расщедрился и выдал гостю две золотые монеты, которые назвал царскими червонцами.

*****

Если продуктовое древо выросло за несколько дней, то древо с феями «обещало» вызреть только через пару недель. А древо трансфигурации и вовсе почти через два месяца. То есть, глубокой осенью.

— Так может, есть способ как-то ускорить рост-то? — спросил меня Прохор. — Мож, немчуру пустить на компост, а, Киррлис?

В ответ я сильно поморщился. После последнего чёрного ритуала жертвоприношение у меня вызывало инстинктивное отторжение, почти тошноту. Это страшно, когда сознаёшь, что от возможности потерять себя, стать кем-то ужасным тебя отделял небольшой шажок.

— Дядька Прохор, что ты к нему пристал? — пришла мне на выручку девушка. — Не видишь, что он не хочет никого, — тут она запнулась, видимо, подыскивая сравнение, но ничего в голову не пришло, и она использовала то, что озвучил старик, — пускать на компост. В конце концов, это бесчеловечно и неправильно. Их должен судить наш суд за преступления. Можно ещё их просто убить. Но не мучить!

— Ишь, как заговорила, — тяжёлым взглядом посмотрел на неё Прохор. — А про Кольку ты уже забыла?

Та под этим взглядом съёжилась, побледнела и опустила глаза в землю.

— Его полицейские убили. Наши же люди, советские… предатели, — буркнула она. — Они вдвойне хуже немцев… нет, больше — стократно.

— Все они одним миром мазаны, девочка, — отмяк Прохор и тяжело вздохнул. — Если господа позволяют своим холуям такое вытворять, то сами горазды на ещё большее. И не приведи господь тебе с этим столкнуться лично.

На несколько минут разговор затих. Чуть позже старик поинтересовался у меня.

— Киррлис, а ты скажи мне, когда режешь их, то что чувствуешь?

— Почти ничего, я привык.

— П… привы-ык?! — поперхнулась воздухом Маша и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескалось удивление, неверие, опаска, шок и почему-то стыд.

— Привык, — повторил я. — В академии дюжины две преступников принёс в жертву. Хм, или больше?

— Ни***я себе академия, прости господи, — пробормотал Прохор.

— Ты не шутишь? — жалобно спросила меня девушка.

— Зачем мне шутить? — удивился я на такую реакцию. — Вы чего глядите, словно тролля в брачный период увидели?