Что ему в действительности нужно от нее? Флейта в руке не нагрелась, а покрылась инеем. Эна вспомнила взгляд, которым он глядел на нее в спальне, и похолодела еще больше и словно вновь почувствовала его руки на своей шее... Если он сейчас схватит ее, сумеет ли она вырваться? Надо звать на помощь, но кого? Мать если и услышит, не догадается, где ее искать, а больше здесь никого нет: только она и пьяный Эйдан. Единственная ее защита — она сама.

Эна сжала свободный кулак, не уверенная, что флейтой вообще можно отбиться. Следует ее бросить, но мокрые пальцы приклеились к металлу. Оставалась одна рука и ноги. Однако чернеющая перед ней фигура была слишком большой, и Эна не уверовала в силу своих кулаков — они хороши лишь на спортивных тестах, но ей еще не приходилось тестировать их в жизни. Бежать! Надо бежать! Так учат на курсах по самообороне. Не мериться силой, а спасаться бегством. Она не закрыла дверь, а через стену сумеет перепрыгнуть, не открывая калитку. Только Эйдан тоже хорошо бегает, даже слишком, и пусть сейчас он пьян, но даст ли это ей хоть какое-то преимущество, еще неизвестно.

— Эйнит, я жду...

Его голос завораживал, и Эна почувствовала на глазах слезы. Кулак заболел, а ноги будто вросли в землю. Она не могла двинуться, а вот он спокойно сделал в ее сторону шаг. Все мысли из головы испарились. Осталась одна — поздно... Но вдруг что-то молнией метнулась к ее ногам, и Эйдан отскочил, как ошпаренный. Это что-то продолжало носиться между ними, прогоняя нападавшего все дальше и дальше. Безмолвно и безропотно Эйдан отступал в темноту, пока совсем не растворился в ней.

— Куница! — едва выдохнула Эна, когда зверек с победоносным видом вернулся к ней. Да, он стоял на дороге и его заостренная кошачья мордочка преданно глядела на нее, будто ждала вкусной награды за спасение. Только карманы Эны пустовали, да и на слова благодарности разоряться было некогда. Непроглядная тьма могла прекрасно скрывать от нее отца Дилана. Можно горько поплатиться за промедление, и Эна со всех ног кинулась к калитке, перемахнула через забор и, загребая тапками гравий, ринулась к дому. И пока она бежала, ей казалось, что позади кто-то заиграл на волынке красиво и тоскливо мотив песни Эйнит, ее песни. Он рядом! Рядом!

Дрожащими руками она повернула замок и бросилась проверять, заперта ли дверь в сад. Казалось, она металась со скоростью куницы и научилась, как лесной зверь, видеть в темноте, потому что, лишь проверив все окна и двери, она сумела перевести дыхание и зажечь свет, хотя туг же погасила, чтобы через незашторенные окна сосед, если он все же не ушел, не смог увидеть ее силуэта.

Сердце билось в горле и проглотить его обратно никак не удавалось. Она прислушивалась, но больше не слышала звуков волынки. На столе осталась недопитая бутылка с минеральной водой, и пусть выдохшиеся газы сделали воду горьковато-невкусной, Эну сейчас это никак не волновало. Нужно было хоть чем-то освежить пересохший от страха рот.

Стараясь не шуметь, Эна поднялась наверх, потушила на лестнице ночник и заглянула к матери, чтобы выключить лампу и у нее. В своей комнате она вновь проверила окно, убедилась в необходимости подрезать деревья, задернула портьеру и, бросив флейту на стол, залезла под одеяло как была в кофте — благо в последний момент догадалась скинуть грязные тапки.

Сердце все еще предательски дрожало. Что же это было? От чего уберегла ее куница? И почему Эйдан так испугался лесного зверька? Мысли беспорядочным роем кружились в голове, и потому заснуть Эна даже не надеялась. Она вылезла из-под одеяла, стала босыми ногами на ледяной пол и принялась колошматить кулаками воздух. В отличие от прошлых тренировок, нынче почувствовать воображаемого противника не составило никакого труда. Она с такой силой стиснула кулаки, что заболели костяшки пальцев, будто она весь вечер на них отжималась или же воздух превратился в бетонную стену.

Через полчаса сердце стало биться в такт дождю, и никогда еще, даже после жаркого калифорнийского лета, Эна так яро не радовалась этому монотонному постукиванию. Дождь явно погнал это чудовище домой, прочь от нее. И это означало еще одно облегчение — боулинг не состоится и никуда идти не потребуется. А главное — не надо будет смотреть в глаза Дилану и говорить правду об его отце. А что сказать матери, Эна вовсе не знала. Слишком непредсказуемой могла оказаться ее реакция, и не только в отношении виновника. Еще подумает, что дочь сама его спровоцировала!

Эне хотелось кричать, и ее нынешнее «кия» превзошло бы по боевому духу все предыдущие, но она била темноту в полной тишине, как японцы, которым в прошлом веке запретили практиковать карате, и они стали тайком заниматься по ночам: в кромешной темноте, не издавая ни единого звука и до краев наполненные боевым духом.

— Эна, соня, вставай! Дилан тебя битый час дожидается!

Эна так резко вскочила с кровати, что одеяло упало на пол. Мать улыбнулась и прошла к окну.

— Как ты здесь спала?! Дышать нечем! Чертов засов! Я и не знала, что такие окна все еще выпускали в восьмидесятых, ужас...

И все же мать справилась с окном, и Эна услышала, как рама столкнулась с ветвями платана.

— Дилан сказал, что отец велел ему спилить ветки. И вот этот несчастный уже час дожидается, когда можно будет войти в твою комнату. Флейту не собрала, — мать окинула взглядом стол дочери. — Кольцо бросила...

Эна тут же подошла к столу и натянула кольцо на палец. Оно сидело на безымянном как влитое. Теперь очередь за флейтой. И когда Эна уже раскрутила инструмент, мать недовольно проворчала над ухом: