Я мысленно порадовался, что не сболтнул ей про часы. Если так расстроилась из-за левого «Никона», утопленного в пруду, что б с ней было, узнай она о личном подарке Папы?..

— Да не расстраивайся, — попытался я, — уликой больше — уликой меньше. С моим послужным списком — вряд ли меня вообще потащат в суд.

— Крыса, чтобы прикрыть тебя, я должна хотя бы догадываться, с какой стороны полетят пули! — взорвалась она.

— А если они полетят со всех сторон сразу? — примиряющим тоном спросил я.

— Тогда падай на землю, дурачок…

— Как? А можно еще раз — последнее слово?

— Дурачок, — протянула она, явно оттаивая. Я едва не заурчал от удовольствия, все же что-то было в ее голосе.

Секунды летели, слишком быстрые, быстрее, чем эти, не к ночи помянутые пули. А я смаковал ее голос, как дорогой коньяк, согретый в мягкий женских ладонях.

— Леди?

— Я здесь, — тихонько отозвалась она.

— А почему молчишь?

— Мне нравится молчать с тобой, — со странным удивлением проговорила она, словно не веря самой себе.

Я встрепенулся, как конь. Но секунду подумал — и захлопнул пасть. На эту девушку нельзя было давить, это я уже сообразил. При малейшей попытке она исчезнет. А я не хотел, чтобы она исчезала. Мне тоже нравилось молчать с ней. Но, возможно, было занятие, которое нам понравиться еще больше?

— Леди, — позвал я, — а ты петь умеешь?

— Что? — изумилась она, — нет, конечно. Твою песню делала профессиональная команда. По моей просьбе.

— Твой голос просто создан, чтобы петь, — возразил я.

— Возможно. Но я никогда не пробовала… Понятия не имею, как это делается.

— Очень просто, — я вытянул руку и привычно защелкал пальцами, отсчитывая ритм.

— Крыса, прости, — неуверенно вмешалась она, — если те звуки, которые ты производишь — то, что я думаю, то ты два раза отстал примерно на одну тридцать вторую.

— Ничего себе? — поразился я, мгновенно забывая красоты подводного мира, — если ты ЭТО слышишь…

— Я не слышу. Я считаю.

— Да? Ну ладно, наверное, это неважно. Запомни — немного отставать можно, это ничего. Главное — вперед не забегать. Теперь я напою, а ты попробуй подстроиться.

…Besame, besame mucho

Como si fuera esta noche la ultima vez.

Besame, besame mucho

Que tendo miedo tenerte, y perderte despues.

Почему мне в голову пришла именно эта, до дыр затертая песня? Не знаю. Как-то само легло на язык. И не спрашивайте меня ни о чем. Просто — не надо!

Бесаме, бесаме мучо…

Я уплываю, ждет меня берег другой.

Бесаме, бесаме мучо…

Так будет лучше, прощай.

Мое сердце с тобой.

На глубине «в десять тысяч сомнительных метров», в кабинете Клары Ивановны, прогудел телефон.

Та сидела над ежегодным отчетом и отозвалась не сразу, а лишь после настойчивых просьб аппарата. Звонок шел не через секретаршу, напрямую. А это значило, что Клару беспокоят по серьезному поводу. Она взглянула на высветившийся номер:

— Ким, это ты? Что-то случилось?

— Леди держит связь с Крысой по радио.

— Там что-то важное?

— Послушайте сами, — с непонятной интонацией отозвался Ким и, после короткого сигнала, Клара Ивановна услышала сначала мягкое прищелкивание, как будто бы пальцами. А потом…

— Quiero tenerte muy cerca,

Mirarme en tus ojos, verte junto a mi

Piensa que tal vez manana,

Yo ya estare lejos,

Muy lejos de aqui…

— Ким, — потребовала она, — у нас опять сбой!

— Нет у нас никакого сбоя, — ехидно отозвался Ким, неожиданно, без вызова и доклада, вырастая в дверях.

— А что это? — женщина подняла глаза, в которых недоумение смешивалось с недовольством, причем, второго было больше.

— А как вы думаете?

— Очень неплохой испанский дуэт, — Клара встала, — и ради этого ты оторвал меня от отчета?

— А голос? Голос этой, с позволенья сказать, певицы, вам ничего не напоминает?

— А должен? — с сомнением произнесла женщина и прислушалась внимательнее. Ким демонстративно взглянул на часы, которые так же демонстративно продолжал носить на руке, не смотря на то, что весь остальной мир уже следил за временем по мобильникам. Недоумение на лице Клары Ивановны сменил экзистенциальный ужас.