— Эм... сколько у него было жён?

— Лучше спроси у него самого. Хотя, возможно, он сбился со счёта.

Я больше не пыталась скрыть свою тревогу. Как я могла быть такой глупой? Глупой, потому что почувствовала его губы на своих и ответила, глупой, потому что на краткий миг я хотела его, действительно хотела.

— Возможно, мне не стоит думать об этом.

Белох усмехнулся.

— Но зачем тратить время на разговоры об Азазеле? Я бы предпочёл поговорить о тебе, моя дорогая. О твоих жизнях и любви, о твоих воспоминаниях, о твоих мечтах.

Моих жизнях? Как много он знал обо мне и моём прошлом? У меня возникло внезапное, непрошеное подозрение, что он знает больше, чем я. Но это было невозможно.

С другой стороны, никто не мог знать меньше о моём прошлом.

— Я удивлена, что Азазель не сказал тебе. Я почти ничего не знаю о своей жизни. У меня какая-то странная форма амнезии.

Я не склонна была употреблять это слово, но мне кажется, что оно было хорошим, разумным объяснением чего-то, что казалось гораздо более зловещим.

— Амнезия, — вторил Белох. — Бедное моё дитя. Но ты знаешь, мы довольно продвинулись здесь, в Тёмном Городе. У нас есть очень эффективные способы помочь тебе вспомнить почти всё.

Должно быть, на моём лице отразилось сомнение, потому что он рассмеялся.

— Не надо так волноваться, дорогая. Это просто форма биологической обратной связи.

По какой-то причине вниз по спине пробежал озноб, но я сумела весело улыбнуться.

— Пожалуй, я пас. Если моё прошлое хотя бы близко к тому, что думает Азазель, мне лучше не знать.

— Не говори глупостей. Ты знаешь старую поговорку: "Истина освободит тебя".

Я моргнула.

— Интересная концепция. Я никогда не слышала её раньше. Кто это сказал?

— Кто-то после твоего времени, дитя, — сказал он, тихо усмехнувшись. — Позволь мне заказать ещё чаю. Твой, должно быть, уже остыл.

Я посмотрела на чайные листья, плавающие на дне пахнущей бергамотом грязи. Они были похожи на поваленные ветви деревьев после урагана. Я подняла глаза и выдавила из себя улыбку.

— Мне хватит, спасибо. От слишком большого количества чая у меня трясутся руки.

Я осторожно поставила изящную чашку на столик, стоявший рядом.

Белох просто кивнул.

— Тогда, возможно, я представлю тебя...

Дверь открылась без стука, и кроткое лицо Белоха потемнело от гнева, когда он окинул взором стоявшего в дверях Азазеля.

— Наконец-то решил прийти за своей подопечной? — сказал он ледяным тоном. — Ты опоздал.

Но Азазель смотрел на меня, и в его глазах горела напряжённость. Голубые глаза, глубокие и живые, так непохожие на грязно-серые, ржаво-чёрные и коричневые цвета этого окрашенного сепией мира.

— Я тебя везде искал, — огрызнулся он. — Где тебя черти носили?

— Я тоже тебя люблю, — ласково сказала я, но насмешливые слова прозвучали странно ровно, и мне стало не по себе. — Я пошла прогуляться вниз по реке, и какие-то люди нашли меня и привели сюда.

— Люди? — переспросил он.

— Полуночники, — подсказал Белох. — Тебе повезло, что она ещё жива. Если бы она не назвала им моё имя, то исчезла бы, и тебе было бы трудно объясниться. Очевидно, твоё имя не произвело на них никакого впечатления.

— Это твоя стихия, а не моя, — сказал Азазель.

— Совершенно верно. И моё слово — закон.

Азазель встал между нами, загораживая Белоху обзор.

— Так и есть. Это означает, что ты должен тщательно подумать, прежде чем сделать заявление. Что может быть важнее? Победить меня или её?

Молчание, и я пожалела, что не вижу лица Белоха.

— Ты прекрасно всё объяснил, — сказал он наконец. — И должен сказать, это нелёгкое решение. Лидер Падших, или первая женщина... А ведь стоит мне подождать несколько дней, я смогу заполучить вас обоих.

— Вряд ли ты согласишься на меньшее, — голос Азазеля звучал мягко и убедительно.

— Вот что мне кажется интересным, так это то, почему ты вдруг решил оставить её у себя, когда раньше ты хотел только одного — бросить её. Ты уже начал проигрывать?

— Не говори глупостей, — в его голосе звучало презрение, и мне стало интересно, как отреагирует Белох. К несчастью, всё, что я могла видеть, это узкий зад Азазеля в чёрных джинсах. И это был неплохой вид. — Я не хотел отдавать её в первый же вечер, хотя согласился бы, если бы ты настоял.