Вдруг посыпал густой мелкий дождь. Я нырнула под ближайшее дерево. Гляжу и восхищаюсь:

Вздыхала речка под дождем,

Дрожали слезы в листьях ивы...

Идет старик. Увидел меня и позвал с собой:

— Ты до птичника? Не бойся дождя. Бог намочит, Бог и высушит.

Прошли поле, березовую рощу, еще поле, посадки. Вот и наш объект. Здесь уже кипела утренняя суета. Колготились работницы, ученики толпились у изгороди. Перед нами огромный загон, покрытый слоем навоза. От дождя он раскис, и я порадовалась, что бабушка догадалась дать мне резиновые сапоги. Запахи, конечно, не парфюмерные.

— Тройной одеколон захватила? — серьезно спрашивает Сашка Гаманов, еле сдерживая распирающий его смех.

— У меня «Парижская сирень», — отшучиваюсь я.

Заходим в курятник. Вонь сшибает с ног. По стеночке выбралась во двор. Пришла в себя. Гляжу — рядом со мной еще несколько одноклассников. Кое-кого тошнит. Одна птичница подошла к нам:

— Не волнуйтесь, скоро принюхаетесь.

Опять вошли. Немного легче, но все равно дурнота не проходит. Отвлеклись работой: ловили в сарае кур, засовывали им в клюв желтые крупные желатиновые шарики и выбрасывали «леченых» во двор. Перепуганные куры квохтали, били нас крыльями по лицу, перелетали с места на место, осыпая навоз белыми перьями. Провозились допоздна. Об обеде в грязи и «тошниловке» не могло быть речи. Закончили отлов, отошли от фермы метров на сто, распластались на лугу и, наверное, целый час приходили в себя.

— Как же бедные женщины там ежедневно работают? — сокрушались мы.

— Неужели нельзя создать нормальные условия? Там, наверное, и курам гадко жить, если мы чуть в обморок не падали. Вот бы председателя на денек запереть в курятнике!

— Его одно волнует: как бы начальству угодить. Мутный человек, — услышала я позади себя возмущенный шепот.

— На комбайне жара, пылища, остюки, но в поле все же легче, чем в курятнике, — убежденно заметила Рая Соловьева.

— В свинарнике тоже вонь, но так мозги не вышибает, — сочувственно добавила Лагутина Валя.

— Дед рассказывал, что в городе, на химзаводе, тоже несладко — вмешалась я в разговор.

— Но рабочим за вредность доплачивают. А у нас считается, что колхозники на свежем воздухе работают, — вспылил кто-то из мальчишек.

Примолкли. Вечернее небо смотрело на нас редкими глазами облаков мягко и спокойно. Ветер слегка шуршал ближайшей лесополосой. Наши мысли и заботы незаметно уплывали и растворялись в вечерней сини неба.

— Завтра идем на кукурузное поле. С собой каждому взять лопату и сумку для семян. Ведра не нужны. Земля влажная. Повезло вам, воду таскать не придется, — сказал учитель математики, тяжело поднимаясь с земли.

— Петр Андреевич, наденьте, пожалуйста, завтра черную шляпу.

— Зачем? — удивился он.

— Мы заметили, что когда вы в ней, дождь обязательно бывает, — дружно засмеялись ребята.

— Надену, — улыбнулся Петр Андреевич, — но только, если дождь будет моросящий, все равно приходите. Поняли?

— Да уж, конечно, не сахарные. Не растаем, — подтвердили мы и отправились по домам.

ДЕЛА КОЛХОЗНЫЕ

Сегодня сажаем помидоры. На каждый рядок учитель ставит троих: один ямку копает, другой перегной сыплет, третий поливает. После каждого рядка меняемся ролями, чтобы не обидно было. Рядок длиной в километр. Навоз и вода в конце поля.

С утра я весело носилась по полю. Потом притомилась. Гляжу: на соседнем рядке пацаны то перегноя горсть не бросят, то воды не плеснут. А под конец начали бросать рассаду на землю и кирзовыми сапогами пылью корешки присыпать. Я возмутилась:

— Старушки с нашей улицы выращивали рассаду в чертовых торфоперегнойных горшочках, над каждым растением колдовали, а вы, варвары, губите их.

— И чего бы ты соображала! Как приехала городской, так ею и осталась! Я читал в журнале, что помидор лучше приживается, если его под углом сорок пять градусов сажать. И к тому же в наш чернозем, как ни положи, все равно вырастет. Мы с братом три года назад веток нарезали и воткнули в землю, а теперь вокруг дома молодая роща. Поняла?

— Все равно нельзя так работать, — упрямо повторила я.

— Если бы ты видела штабели ящиков с гнилыми помидорами на сушильном заводе, не приставала бы к нам, — оборонялись ребята.

— Это не мое дело. Мы обязаны хорошо работать, — продолжала настаивать я.

— Все должны, — отмахнулись ребята.

Я сломила две лозины в придорожном кустарнике и пометила крестом ряд, где работали халтурщики, а свой — половинкой красного кирпича, валявшегося тут же, у дороги.

Через два месяца снова пришла на это же место. Помидоры выросли мне по пояс. У них мощные толстые стебли, сочная листва. Крупные красные плоды висят гирляндами. Нашла свой ряд. Все кусты на месте, а в ряду безответственных ребят пропало всего десять, остальные не хуже моих стоят. Меня это обрадовало и удивило. Вечером спросила у бабушки:

— Почему дома помидоры кохаешь-кохаешь (ухаживаешь), но они все равно хилые, а колхозные как богатыри.

Она объяснила:

— У них агротехника соблюдается, удобрения вносят разные и земля хорошая, потому что отдыхает под парами. А на наших огородах картошка каждый год, да помидоры. Севооборота нет. — И сокрушенно добавила: — Жаль, что урожаем в колхозе по-хозяйски распорядиться не могут.

ВРЕМЯ РАДОВАТЬСЯ

Самое прекрасное время суток летом — от семи до девяти часов вечера, когда мы веселой компанией ходим за село встречать скот. Пастух бросает стадо возле колхозной фермы. Здесь дети и хозяйки разбирают своих животных и сами следят за тем, чтобы они не забрели на поле или, не дай бог, в чужой огород. Выходим, если удается, за час. Собираемся в ложбине за нашим огородом. Каждый приносит с собой еду. Угощаем друг друга. Особенно нравится всем сало со шкуркой, потому что не у всех оно бывает. Ведь шкуру поросенка положено сдавать в государство. В некоторых семьях режут поросят в подвале, чтобы побаловать детей. «Что требовалось по плану, сдали, так чего бояться?» — удивляюсь я. «Привычка», — объяснила мне соседка Валя, когда я проявила излишнее любопытство.