— Мужчин некрасивых не бывает. Есть глупые и бедные.

Я не поняла рассуждений Оли, но просить разъяснений не стала.

БЫЛА БЫ ТЫ РЯДОМ...

Кормлю голубей на главной площади города. Наблюдаю, кто проворней: голуби или воробьи? Вспорхнула стая. Кто вспугнул? Оглянулась. Навстречу друг другу бегут двое. Он — долговязый, нескладный, длиннолицый, с глазами Христа. Она — маленькая, рыженькая, совсем девочка. Обнялись. Он прижал ее к себе и, заливая слезами корзиночку тоненьких косичек, зашептал:

— И больше ничего мне не надо, только видеть тебя. Я так измучился без тебя...

Я смотрела на клетчатую женскую кофту на костлявых плечах парня, на стертые задники туфлей девушки, на их слезы, крепкие бесконечные объятия, и пронзительная боль, и пронзительная радость охватили меня.

— Наемщик обманул всю бригаду, не заплатил. У метро какой-то старик дал на буханку хлеба. Потом нашел церковь. Попросил у батюшки работы, чтобы билет на поезд купить... Я заработаю. Еще три недели до свадьбы. Ты не думай, что если я детдомовский... Добьюсь, разберусь... Мы будем счастливы. Много ли нам надо? ...Была бы ты всегда рядом, — шептал он.

Глаза Христа... Вспомнила церковь в деревне, где находился наш лесной детдом.

...Идем с ребятами темными узкими коридорами. Низкие своды придавливают к земле. Вошли в длинную холодную комнату. На стенах, обшитых почерневшими от времени досками, от потолка до каменного пола — ряды темных икон. В углу за выступом стены узкое, как щель, окошко. Свет от него падает на странную икону. Вокруг все в мрачных тонах — и вдруг этот светлый чистый лик с безгрешными детскими, прозрачными как слеза бледно-голубыми глазами. В лице — всепрощение, все понимание, бесконечная доброта, устремление к высокому, праведному... Бледное, усталое лицо вдохновенно. В нем легкая грусть, непонятная внутренняя, восторженная, возвышенная вера. Он настоящий, святой, хотя совсем не похож на мудрых старцев с икон на стенах. Перед ними я испытываю робость, благоговение. А от этого лица не могу оторваться. Он взглядом очищает мне душу от накипи боли. Глядя на него, хочется верить во все хорошее, любить всех без страха, без оглядки, возвышаться в мыслях, надеяться. Он живой и вечный...

Еще бы хоть раз его увидеть...

Может, этот парень — его частичка...

ЧУЖАЯ БОЛЬ

Витя! Сидела я недавно, задумавшись, на лавочке в Первомайском парке. Вдруг услышала из репродуктора, что висит на столбе у входа, слова, произнесенные так, что молния по позвоночнику прошила: «И кто-то камень положил в его протянутую руку». Не знаю, о ком говорили по радио. Дальше грустная музыка заиграла. А у меня перед глазами сразу возникло сдавленное болью деревянное лицо дяди Вали, его тонкие, длинные, нервные пальцы... (Инвалид войны на самодельной каталке, помнишь его?)

Душа моя заметалась в безысходной тоске. Я задохнулась от вздымавшейся в груди обиды, возмущения, ярости. Потом несколько дней плохо чувствовала. Сердце будто надвое разломилось. «Надорвалось, чужой болью захлебнулось», — сказала бы баба Дуня.

А сегодня ночью был дождь, и утро встретило меня сияющей голубизной неба, радостными трелями птиц, бурной свежей зеленью искрящихся влажных листьев. Хрустальный прохладный воздух бодрит. Дышу полной грудью. Расправляю еще слегка дрожащую душу. Благодать, умиротворение потихоньку входят в сердце. Душа лечится...

Глава Вторая

В ГОСТЯХ

Уже месяц я живу у родителей. Целыми днями бегаю с ребятами по улицам, жую черную смолу, играю в карты. Раздолье! Иногда беспричинная грусть находит, но я пореву малость и на следующий день опять мчусь к друзьям. Правда, что-то тревожит меня во взаимоотношениях родителей. Оля часто надувает губы из-за денег. Но все это мимолетно, без долгой и громкой ругани, как в семьях соседнего подъезда. «По-интеллигентному», — объяснила мне Валя. В последние дни вообще, будто черное облако поселилось в нашей квартире, давит, беспокоит деда. И меня тоже. А сегодня Оля потребовала отвезти меня за город к родне. Дела ей какие-то надо утрясти с дедом.

Автобус съехал с асфальта и до самой остановки нас провожал пыльный шлейф. Перебросив через руку светло-серый пыльник (летний плащ), дед уверенной походкой идет по узкой тропинке вдоль хат. Он — в белом летнем костюме, голубой рубашке, в белых парусиновых туфлях и шляпе из рисовой соломки. Золотистая цепочка проходит поперек белого жилета. Прямой, высокий, с развевающимися на ветру седыми волосами, дед совсем не подходит к этой местности, выглядит человеком из другого мира.

Деревня, растянувшаяся на четыре километра, состоит из хат, покрытых серым камышом, окруженных кривыми плетнями. Из калиток выглядывают мальчики в рубахах ниже колен и девочки в платьях до пят. Почему городские дети ходят в коротком или очень коротком, а деревенские — в длинном или очень длинном?

Дед свернул в проулок и остановился у огромной низины. Сухие рогатые ракиты, торчащие из густой молодой поросли, окружали покрытую глубокими трещинами землю.

— Здесь было озеро с чистейшей водой. Осенью желтые и красные листья опадали с ракит и устилали дно. Часами мог смотреть на них. Прошло много лет. Приехал на родину, — а озера нет. Только след остался — пересыхающая летом лужа. И вроде бы не к себе воротился. Не хватает мне его. Будто потерял частичку себя. А сейчас химический завод на Тускари строят. Посылал письмо в горком с просьбой сохранить реку. Обещали рассмотреть. Крепна пересохла, и эту реку такая же участь ждет. Когда вернешься сюда лет через тридцать, вспомни мои слова, — грустно закончил дед.